Чтение онлайн

Вспоминая минувшую ночь, я не удержался от кривой улыбки. Море темного меда да бурдюк с горским вином, который Леванид вытащил из кучи опаленного воинского тряпья под мачтой... Тугой медовый жар и легкое пламя вина разогнали холодные мысли. А поначалу царь Леванид долго не мог прийти в себя. Известие об утрате драгоценного меча повергло его в состояние странного возбуждения - он метался по палубе и пытался отдавать приказания моим катафрактам. Я повелел остановить караван и вновь обыскать место сражения - но тщетны были поиски.

Спустя некоторое время вспышка нервозной активности закончилась Леванид опустился на скамью под мачтой, ссутулился и судорожно запустил жесткие пальцы обеих рук в бороду - я заметил, что он прячет взгляд. Временами царь что-то бормотал по-грузински и уже почти не разжимал сомкнутых век.

– Нет смысла...
– выдохнул он наконец, вновь переходя на греческий.
– Путешествие бессмысленно. Остановите корабли... Все кончено - без меча нам не победить летающего восточного демона!

Я не пытался утешать его. Очевидно, меч Константина Великого исчез вместе с Рогволодом. Или - с Берубоем...

Услышав имя Берубоя, царь поднял голову - как? он был здесь? Это какая-то ошибка: Берубой должен ждать его, Леванида, во Властове! Ведь именно Берубоем звали человека, с которым Леваниду удалось установить связь на Руси... Этот связной не был язычником, он был один из тех немногих крещеных славян, которые уже появились в северных лесах...

– Берубой - могущественный дворянин властовского наместника Катомы, его правая рука.
– Леванид поднял нехорошо блестевшие глаза.
– Он руководит подпольным сопротивлением крещеных славян и организует противостояние Чуриле. Он направлял мне из Властова послания, выражая готовность встретить наш караван на полдороге, защитить от разбойников... Он умеет писать по-гречески, он христианин!

– У меня есть серьезные сомнения на этот счет, - сказал я, вспоминая, как Берубой с озверевшим лицом безуспешно пытался поразить меня каким-то волхвованием.
– Подозреваю, он только притворялся христианином в надежде заполучить железные катапульты. А заодно - и меч Константина.

– Твои подозрения напрасны, мой драгоценный Алексиос.
– Старый алыбер кратко качнул поседевшей головой.
– Да будет тебе известно, что я установил связь с Берубоем посредством золотой цепи. Это невозможно подделать. У Берубоя была золотая цепь. Он - великий человек, надежда славянства! Он глава первых здешних христиан, о Алексиос! Во всем этом я убежден. Потому что у Берубоя есть золотая цепь. Он - старец, влачитель цепи.

Я отставил чашу с вином в сторону.

– Я говорю об этом с уверенностью потому, любезный сын мой, что сам с недавнего времени ощущаю на плечах своих скорбное бремя старчества, продолжал Леванид, срываясь в шепот.
– После смерти отца моего я принял и влачу цепь алыберских властителей. Теперь я тоже старец, Алексиос!

Коротким рывком длани старец раздвинул крылья жесткого плаща, прикрывавшего плечи, - на груди поверх пестрого купеческого халата внятно просветлел золотой полумесяц. У алыберского царя Леванида была почти такая же цепь, как у меня самого, только звенья потолще и плоские, как чешуя реликтового ящера.

Я вспомнил и эту легенду. Сказание о старцах, влачителях цепи - о сорока каликах, призванных нести на себе бремя совокупного греха каждого из крещеных народов мира.

От Ерусалима-города до самой реченьки до Смородины

Ходили мы гуляли-похаживали, белый свет поглядывали,

Белый свет поглядывали, ваши грехи отмаливали.

Молчаливые нищие скитальцы, придавленные тяготой ответственности за прошлое и будущее своего племени... Они редко собираются вместе. Только в самые страшные, искусительные годины сорок калик сообща отправляются в путь, чтобы попасться на дороге очередному царю или богатырю, в чьей душе ангелы борются с демонами и вызревает решение, от которого зависят судьбы мира.

Шли мы с Ердань-реки тридцать лет и три месяца,

Шли-похрамывали, назад не оглядывали,

На ногах-то у нас сапожки железныя, несносимыя,

На плечиках-то у нас злата цепь.

– Что с тобою, дитя мое?
– Как ни расстроен был Леванид, он заметил неладное.
– Ты нездоров? Выпей этого вина, оно очистит кровь! Господи, помоги... ты побледнел, как языческий истукан!

– Чудесное вино, - сказал я, прижимая к сцепленным зубам холодный, округлый край чаши. В тот миг почему-то не хватило сил признаться Леваниду, что у Алексиоса Геурона тоже есть золотая цепь.

Господи, неужели я - старец?! И призван искупить перед Богом страшные беззакония византийского разврата - схизмы и ереси, блуд и любомудрие, наконец, публичное самоубийство последнего базилевса и его родственников? Боже мой... почему именно я? Я - двадцатилетний щенок, ношу на своих плечах тяжесть рухнувшей Империи! И мне... предстоит обуть железные сапоги скитальца Христа ради...

– Поименуй мне старцев, - из последних сил попросил я Леванида.

И не получил ответа. В глазах потемнело... алыберский царь вдруг уронил чашу - багровые сполохи разлитого вина медленно всклубились в воздух над столом и стали собираться в грозди черных капель - сквозь тихую, завораживающую чехарду винных пятен я прозрел вытянутое желтое лицо алыбера - и удивился, с какой нечеловеческой силой он сжимает мои плечи... Последнее, что помню - гигантский, нереально мрачный фасад старого университетского здания на Моховой - расширяющийся в стороны, стремительно, неотвратимо охватывающий меня флигелями... И зверское, на Петра Первого похожее лицо бронзового Ломоносова.

Леванид еще спал, когда две медлительные лодьи пересекли невидимую границу Вышградского княжества, грузно разворачиваясь черными мокрыми тушами к пристани деревеньки Ярицы - там, на берегу, желтые домики, резвясь в негорячем свете утреннего солнца, как будто выбегали из лесу и стайкой спускались к воде, к привязанным лодкам и массивной скорлупе древнего парома-перевоза. Такая тишина стояла меж берегов, что я слышал, как где-то в голове моей ворочаются, смеясь, корежась и позванивая, обрывки ночного разговора - давеча я выпил слишком много алыберского вина... Дормиодонт Неро, уткнув лицо в сероватый комок чистой рубахи, быстро вытерся, оглянулся на спящих начальников - легко подхватил за край небольшую бадейку, швырнул за борт, вытащил ее, наполненную, наверх, быстро перебирая веревку загорелыми руками, - и опустил, плеснув речной водой через край, на палубу. Высокий князь Алексиос, наверное, скоро пробудится.

А высокий князь Алексиос уже следил за Дормиодонтом Неро из-под опущенных ресниц: высокий князь не хотел окончательно открывать глаза. С небывалой прежде ясностью он ощутил себя на чужбине. На другой планете, в другом времени... Он проснулся не у себя в кабинете (раньше кабинет назывался детской комнатой) на втором этаже двухуровневой мидовской квартиры в доме по Кутузовскому проспекту. Не на жесткой студенческой кровати в комнате номер 702 старого университетского общежития, куда частенько захаживал в гости к Стеньке Тешилову, к Славке Бисеру... И даже не в плацкартном вагоне поезда на Архангельск. Кажется, все это надолго и всерьез - полуголый катафракт, и спящий рядом кавказец с изможденным потрескавшимся лицом испанского гранда, и даже откровенно экзотическая стрела, торчащая из обшивки, изредка подрагивая клочьми оперения... Итак, начался второй день приключений - там, в Москве, я обычно начинаю каждое утро с молитвы. За кого молиться теперь - за ближних моих? За отца, которого там, в прежней реальности 199... года вот-вот вышлют из Англии как персону нон-грата? За... маму? Или за Дормиодонта Неро, за царя Леванида - если они, конечно, вообще существуют в природе!
– нет, об этом лучше не думать, лучше проснуться.

И я проснулся обратно в десятый век былинной Руси.

КНЯЗЮ АЛЕКСИОСУ ГЕУРОНУ ОТ ДЕСЯТНИКА БАРДЫ ГОНЧЕГО

(срочное донесение):

"Высокий князь мой! Нарочито отсылаю навстречу тебе всадника Харитона Белоликого с важными новостями, известными к полночному часу. Твоего голубя, пущенного с борта лодьи, мы получили. Как ты велел, Харитон будет ждать тебя к рассвету в Ярице.

Получив голубиное послание твое в Тверятиной заимке, я увел дозорный отряд в Вышград, где и поныне находимся. Про столкновение стожаричей из Санды и узолов из Золистой Пахоти тут не слыхано. Встреча рассерженных крестьянских толп ожидалась к вечеру, а посему теперь уж точно перебили друг друга. Напиши, прикажешь ли выслать на место битвы человека учесть трупы. Варда-десятник".