Чтение онлайн

— Пусть себе говорят.

— А вы что говорите?

— Как раз обратное. Я говорю…

— А мне неинтересно, что вы говорите. Одной ногой уже в могиле, а все еще подбивает людей на бунт. Даже здесь. Но мы уж позаботимся о том, чтобы вы почаще вспоминали про того честного Франка, да только на фронте, коли вам здесь, в Пеште, пришлось не по душе. Садитесь! Тамаш Пюнкешти!

Пюнкешти встал. Начался допрос. Но когда председатель сказал:

— Вы льете воду на мельницу врага. Вы никудышный венгерец!

Пишта встал и крикнул:

— Дядя Пюнкешти хороший человек! Получше вас!

— Кто этот сопляк? Сколько тебе лет?

— Четырнадцать минуло.

— Ваш сын?

— Нет, не мой сын, но я готов усыновить его.

— Убирайся вон! Что это, цирк для тебя!

— Уж лучше бы цирк был, — произнес Пишта с искренним убеждением и, поднявшись с места, медленно и даже величественно направился к выходу. А у дверей обернулся. — В цирке гораздо лучше, чем здесь… Не бойтесь, дядя Пюнкешти!..

Закончить ему не удалось: служитель вышвырнул его за дверь.

8

Фицеку, как и пообещал следователь, вынесли сравнительно мягкий приговор: три года тюрьмы условно. Но сразу же после суда его призвали в солдаты. В армию надо было идти через четыре недели.

…Совсем стемнело. Мартон с матерью собрались было уже идти домой, когда в коридоре появилась группа арестантов, сопровождаемая двумя конвоирами. Среди арестантов были Фицек и Венцель Балаж.

— Подождите у ворот, — сказал Фицек. — Меня отпустят.

…Домой шли все вместе.

— Радоваться надо, Берта, — сказал Фицек на улице. — За те же деньги меня могли бы и повесить.

— Но ведь…

— Молчи! Если бы ты была на суде…

— Знаю…

И жена рассказала о процессе Франка — Пюнкешти, о русинах, которых передали военному трибуналу.

— Вот видишь!.. Теперь понятно, чему я радуюсь?..

Он задумался.

— Знаешь, Берта, в Венгрии ведь не только русины, но и сапожники тоже национальное меньшинство.

— В армию пойдешь, Фери!..

— А что поделаешь? Ведь и гвоздь, когда его стукнут по голове, сразу влезает в подметку…

— Что же будет с нами, с тобой?

— Что-нибудь да придумаю… Армия все-таки не тюрьма. Мне уже сорок пять лет… Врач сказал, что на фронт не погонят. Ты пособие получишь. Небольшое, но все же… Главное дело, что не повесили… На воле все-таки… Дверь не заперта. Надзирателя нет за спиной. Следователь на допрос не вызывает… Бояться не надо, что ляпнешь чего-нибудь — и беда… Хочу — налево, хочу — направо пойду. Хочу — встану… Как пойдем домой: по проспекту императора Вильгельма или по проспекту Терез? Можешь выбирать, Берта. Вольному — воля… Не знаете вы, что такое воля! Как хорошо на улице!.. — И Фицек глубоко вдохнул прохладный мартовский воздух. — Счастье!..

Счастье его длилось недолго.

Дома Фицек увидел черноглазенького Белу. Мальчик лежал в постели. И нос и рот у него были в крови.

— Что с тобой?

— Па-па… Па-па… — простонал мальчонка и больше ничего не мог сказать. У него, видно, и язык распух.

— Говори!.. — крикнул насмерть перепуганный Фицек.

Когда он пугался или волновался, то поначалу приходил в ярость и всегда обрушивал ее на первое, что ему под руку попадало, будь то человек или предмет.

И восьмилетний мальчик, то и дело прерывая рыданиями свои слова, долго рассказывал, что случилось.

«Хочешь пообедать?» — спросил у него какой-то мужчина на улице. Бела не понял: пообедать? Никто чужой ему еще не предлагал такого. «Еще какой обед получишь! Сытный да вкусный!» — сказал ему дяденька. «Хочу!» — ответил мальчик и повторил: «Сытный да вкусный!» — чтобы убедиться, правильно ли понял его. «И задаром». — «И задаром?..» — «Что ж, все в порядке, только называй меня папой. Понял, папой?.. А ну, попробуем. Говори: «Папа!» — «Папа!» — «Еще раз!» — «Папа!» — «Ты смышленый мальчик!»

И они отправились. Долго шли… В какой-то ресторан на проспекте Йожефа завернули. Подошел официант. Дяденька заказал: «Бульон с лапшой, да пожирней!» Очень он был вкусный. Официант опять остановился около них. А дяденька спросил Белу: «Что мы еще закажем, сынок? Шницель по-венски или паприкаш из цыплят?» — «И шницель и паприкаш, дяденька!» А он как засмеется: «Опять балуешься? Дяденькой называешь?» — «Шницель и паприкаш, папа». И это съели. А он все заказывал и заказывал… Под конец заказал Беле пирожное, а себе чашечку черного кофе и пачку сигарет. Закурил. Выкурил сигарету, выпил пол-литра вина. Дал и Беле рюмочку, потому что заметил, что от обильной еды мальчику уже захотелось спать. Бела раскраснелся, повеселел. Тогда дяденька встал, надел пальто и громко, чтобы услышал и официант и хозяин ресторана, сказал: «Сейчас вернусь, сынок!» — «Хорошо, папа…» — и ушел. А Бела сидел-сидел, ждал-ждал… Прошло четверть часа, полчаса. Он решил, что хватит ждать. Мама может домой вернуться и не будет знать, куда он девался. И ему влетит. Встал со стула. Надел матросскую куртку. Хотел выйти. Официант схватил его за шиворот: «Куда ушел твой отец?» Потом и хозяин пришел и как заорет: «Куда ушел твой отец?!» — «А он не мой отец!» Не поверили. Спрашивали, толкали, дергали за волосы, а потом повели на кухню, побили и вышвырнули из ресторана через заднюю дверь.

— Так и было, папа… Вот ей-богу!..

Фицек положил руку на горячую голову сына. Мальчик зарыдал. Отец гладил его по голове и приговаривал:

— Ну стоило ли возвращаться в этот поганый мир?!.

ГЛАВА ПЯТАЯ

рассказывает о том, как два семейных человека из-за своей честности летят без пересадки из уютных и теплых мастерских на Добердовское плато

1

Бедный, смиренный Фицек! После больших жизненных передряг ему всегда казалось, что теперь-то уж он научится вести себя как надо. Однако результаты каждый раз оказывались плачевными.

И вот, попав в армию, Фицек снова ошибся. Он долго не замечал, что в сравнении с армией даже тюрьма — милейшее гражданское заведение, где если и случится неожиданно попасть в беду, однако ж дозволено и разговаривать и даже спорить — ведь вот спорил же он со следователем.

Трезво разобраться в положении вещей Фицеку помешало еще и то, что он и его товарищи были призваны в качестве «стариков». Призыв их был обставлен по-семейному, даже «потрясенные» газеты писали о «стариках».

«Понедельник подошел такой угрюмый, будто и природа захотела разделить с нами горе… — писала «Непсава». — Тяжелые тучи застлали солнце, ни лучика света не просачивалось на землю. Понуро бродили по улицам люди. Подавленные, плелись к казармам старики-рекруты с сундучками на плечах. Ни цветных ленточек, ни веселья, ни песен — только один женский плач. Когда же будет конец этому? Взбунтуйся сейчас народ, мы возглавим его бунт. Кому все это выгодно? Только не беднякам. Бедняк должен умереть, потому что так угодно господам… Перед казармой стоят пролетарские женщины. И когда рекрут, собравшись с силами, со слезами на глазах прощается с женой, жена тоже начинает плакать.

— Ступай домой, — говорит муж.

Жена не уходит. Стоит у ворот.

— Не плачьте, тетушка, после отбоя ваш старик домой пойдет».

2

И в самом деле, сразу после отбоя Фицек пришел домой, переодетый уже в серую солдатскую форму. Он остановился перед женой, щелкнул каблуками (солдатских ботинок ему еще не выдали, так что он был пока в башмаках на резинке) и взял под козырек.

— Честь имею доложить: рядовой тридцать второго королевского и императорского полка Ференц Фицек явился в ваше распоряжение!