Чтение онлайн

…Ночью председателю снились одни виселицы. И на каждой из них ветер раскачивал не одного, а восемь-десять русинов. «Грозди повешенных», — сказал он во сне и рассмеялся. Но в тот же миг пробудился от неистового сердцебиения. Зажег лампочку на ночном столике и никак не мог понять, почему он рассмеялся, а уж если рассмеялся, так почему началось такое сердцебиение.

7

Мартон вместе с матерью вышел в коридор.

— Бедные, бедные люди!.. — причитала потрясенная г-жа Фицек, потеряв уже всякую надежду. — Что будет с твоим отцом?!

Все увиденное и услышанное потрясло Мартона не меньше, чем мать, но он старался не подавать виду.

— Мама, нельзя… Не надо…

— Ой, сынок!.. Я уже ни во что не верю. Плохо, очень плохо стало в мире!

И они пошли по коридору, заглядывая во все залы в надежде увидеть г-на Фицека. По коридору сновали служащие с папками и без папок. У окошек стояли родственники. Кто-то плакал, кого-то успокаивали. Раздавался вдруг вскрик, вперемежку с рыданьями: «К смерти приговорили!..»

Фицека не нашли ни этажом выше, ни этажом ниже. На третьем году войны в здании суда царила такая суматоха, будто здесь происходила одна из грандиознейших битв австро-венгерской армии.

Они уже хотели было покинуть этот пятиэтажный судебный окоп, когда Мартон, проходя мимо двери одного из залов, случайно увидел Пишту, а рядом с ним Пирошку Пюнкешти с матерью, Йошку Франка тоже с матерью. Мартон и г-жа Фицек уселись позади них.

— А вы почему здесь? — тихо спросил Мартон.

— Отец… — в один голос ответили Йошка и Пирошка и указали на сидевших среди конвоиров Пюнкешти Франка.

— А ты что тут делаешь, Пишта?

— Я с Пирошкой пришел.

— А до своего отца тебе и дела нет? — упрекнула его мать, которая хоть и была туга на ухо, но иногда слышала так хорошо, что разбирала даже шепотом произнесенные слова.

— Есть, конечно. Только я знал, что вы туда пошли.

— Тише! — послышался голос председателя суда, и он постучал обручальным кольцом по огромной красной стеклянной чернильнице, стоявшей на затянутом зеленым сукном столе.

Из-за спины председателя на подсудимых глазел добрый лысый Франц-Иосиф.

— Флориан Прокш!

— Так точно, — послышалось со скамьи подсудимых.

— Флориан!.. — прошептала с ужасом г-жа Фицек. Ей уже с самого утра чудилось, что здесь сатана правит судный день.

— Вы, Флориан Прокш, вместе с неким русским скрылись от ареста.

— Так точно, скрылся.

— Почему?

— Потому что имел уже удовольствие быть арестованным. Не люблю сидеть в кутузке.

— Выражайтесь поосторожней…

— Слушаюсь!

— Как зовут того русского? Назовите его, этим облегчите свою участь… Чистосердечное признание поможет вам выйти на свободу.

— Выйти на свободу? — спросил Флориан и вздернул кверху свой кривой нос, точно собака, когда она просит. — Я и вправду могу выйти на свободу?

Пирошка ущипнула Йошкину руку.

— Вправду? — спросил еще раз Флориан, да так подобострастно, что у председателя суда глаза сверкнули от удовольствия.

— Мне вы можете поверить, — ответил он, коснувшись рукой распятия.

— Тогда скажу.

Флориан помолчал сперва, повернул голову вбок и глянул на Пирошку, — казалось, он борется сам с собой.

— Того русского?.. Того русского?.. Его зовут Антон Чехов.

— Как вы сказали?

— Чехов.

В зале расхохотались. Йошку разобрал такой смех, что казалось, он свалится со стула. Пирошка воскликнула: «Ах ты милый Флорика!..» А Пишта, хотя и понятия не имел о том, кто такой Чехов, смекнул, однако, что вышла «знатная штука». Г-жа Фицек не поняла, почему люди смеются, и спросила Мартона:

— Сынок, кто такой Чехов?

— Погодите, мама…

Лицо председателя суда стало красней стоявшей на столе чернильницы.

— Так это же русский писатель.

— Конечно, — ответил Флориан. — Ну и что же? Он и написал то самое письмо в «Непсаву» — на то он и писатель.

— Да ведь Чехов давно умер.

— Умер?.. — чуточку смущенно и разочарованно протянул Флориан. — А я и не знал. Знал бы, так…

— Тогда что?

— Тогда Максима Горького назвал бы. Он жив… Это я точно знаю. Уж вы поверьте мне…

— На трое суток в карцер!

— Слушаюсь!

— Отвечайте, где вы проживали без прописки?

— У меня не было квартиры.

— А где проживал тот русский? — быстро спросил председатель, надеясь ненароком вытянуть признание из Флориана.

— Напротив меня.

— Еще трое суток карцера. Вас схватили во время беспорядка на рынке. Что вы там делали?

— Яйца пришел покупать.

— Яйца? Вот он, полицейский рапорт…

Флориан заметил в зале г-жу Фицек. Обрадовался. Заулыбался.

— Ежели вам угодно, господин председатель, я и сам расскажу вам, что случилось на рынке.

— Расскажите все без утайки. И о своей роли тоже…

— Ну еще бы, конечно, расскажу… Захотелось мне позавтракать. Пошел на рынок, спросил, почем яйца. Вернее, надо сказать сперва, что женщины стояли в очереди перед продовольственным магазином. С самой полуночи стояли. Ждали, когда откроется лавка. Те, у кого были дети на руках, стояли отдельно, потому что, сами понимаете, грудные младенцы. Так вот, одна из женщин держала на руках спеленатого младенца, укрыла его с головой. Я подумал: «С чего бы это?» Протянул руку, а младенец как залает. Высунулась из пеленок собачонка и укусила меня за палец. Я страшно разозлился. Бабы тоже. Хлеба нет, сахара нет, картошки нет. Даже конины и то нет. Всю ночь стоят, ждут. А на рынке у торговок и мяса и картошки полно, только не подступишься к ним, так дорого. А тут еще эта собачонка. И поднялся тогда тарарам! Я думаю себе: «Нет, не стану я влезать в это дело!» Короче говоря, подошел к одной торговке и спросил, почем яйца. «Сорок шесть филлеров штука». В десять раз дороже обычной цены. А я за всю неделю только вдвое больше и заработаю. «Это еще что такое?» — заорал я, конечно, потому что уж больно разозлился из-за собаки, да и кровь хлестала из пальца. «Это еще что такое?» — заорал я и, не скрою, случайно пнул ногой корзину с яйцами. Корзина опрокинулась. Я пуще разозлился. Яичница-то вышла из трехсот яиц. Бабы как увидели это — они ведь тоже на собаку рассердились, — как кинутся на торговок, так все и сокрушили на рынке. Прибежали полицейские. Схватили меня. Вот и все. Не будь той собачонки…

— Какой собачонки?

— Какой собачонки? — крикнул Флориан. — Собачонки «Хлеба нет!», собачонки «Сала нет» и собачонки «Мяса нет». И ночных очередей…

— Скажите, чего вы хотели от «Непсавы»?

— Мы написали ей. А она возьми да и помести наше письмо. Испугалась, видно, вдруг да не узнают фамилии тех, кто недоволен. Передайте от меня редакции сердечный поклон! Скажите спасибо ей!

…Председатель вызвал Антала Франка.

— Не стыдно вам? — сказал председатель. — В Германии социал-демократический депутат Людвиг Франк в первый же день войны пошел добровольцем на фронт. И погиб. Когда в рейхстаге объявили о героической смерти Франка, все депутаты встали, социал-демократические тоже, и сообща спели гимн «Deutschland, Deutschland uber alles». Что вы скажете на это?

— Тот был такой Франк, а я эдакий, — тихо, но решительно отвечал Антал Франк.

— Вы невежественный, необразованный человек. Вы даже о взглядах своей партии не имеете понятия. Только языком умеете болтать. Бунтовать умеете. Подстрекать… Послушайте, что говорят действительно понимающие люди: «На территории одной нации у работодателей и у рабочих общие интересы. Если бы разорили нашу промышленность и внешнюю торговлю, от этого рабочие пострадали бы больше, чем работодатели. Мы прежде всего немцы, а социалисты потом. Если кто-нибудь называет подобные устремления немецких рабочих империалистическими, мы готовы считать себя представителями подобного империализма». Вот что говорят лидеры немецкой социал-демократии.