Чтение онлайн

Теперь она впервые думает о Соне иначе. В последнюю неделю жизни лицо Сони стало похожим на лицо старушки, сморщенное и со впавшими от боли и истощения щеками, словно малышка стремительно прошла через все фазы жизни. В день, когда она умерла, она едва приходила в сознание. Ее тело сотрясали серии судорог, и несколько раз она будто пыталась ухватиться за что-то, словно падала и пыталась удержаться от падения.

Весна была холодная, но Ингеборг не мерзла, ей было тепло и спокойно. Они с Санем сидели на краю кровати, когда Соня умерла. Странным образом Ингеборг запомнила эту неделю как самую счастливую в своей жизни. Только потом смысл всего пропал.

Ингеборг словно просыпается. Это она стоит и смотрит на небо, держа за руку сына. Это она говорит:

— Спасибо.

Его зовут Герберт Вун Сун. Он ловит один из шуршащих сухих листьев, который, должно быть, принесло с другой стороны железнодорожного моста, перекинутого над высокой черносиней башней угольного хранилища. Герберт растирает лист, превращающийся в пыль у него в ладони. Это приятное ощущение, которое, впрочем, быстро сменяется неуверенностью. Ему хочется плакать, но пока еще он в состоянии подавить слезы. Они делали это один раз раньше, говорит он себе, и все прошло хорошо. Но теперь другие ребята тоже додумались до этого. Собирать куски угля, которые падают с платформ во время транспортировки по железной дороге к хранилищу. Сначала они поджидали вагоны с углем в том же месте, что и в прошлый раз, но стайка из шести-семи старших мальчишек, должно быть, бежала за караваном от станции, где его грузили. Они решили дать вагонам пройти через весь город, обогнать их и встретить в промзоне.

Теперь Герберт нигде не видит мальчишек. Быть может, они насобирали достаточно угля и повернули обратно. Он косится на старших братьев: Оге ближе, а Арчи дальше от него. Они лежат за земляной насыпью, и, хотя шею и голые ниже колена ноги греет солнце, Герберт ежится от холода. Они слышат скрип и визг колес еще до того, как вагоны появляются из-за земляного вала на повороте. Арчи пихает Оге, тот толкает Герберта, который уже весь превратился в зрение и слух.

Вагоны тащат ослы, чьи головы кажутся огромными по сравнению с маленькими телами, и лошади-доходяги с выпирающими ребрами и обвислыми животами. Грохот колес сливается со щелчками кнутов, которыми размахивают старики-погонщики. Только однажды Герберт слышит голос тягловых животных — похожий на визгливое ржание крик осла. Вообще же кажется, будто у кляч не осталось сил даже на то, чтобы фыркнуть. На их боках блестят проплешины. Вся процессия изможденных животных и людей напоминает Герберту какую-то историю, в которой кому-то пришлось делать что-то целую вечность. Больше он из нее ничего не запомнил. Он поворачивает голову и смотрит туда, где насыпь упирается в поворот железной дороги и потому кажется, будто эшелон выползает из высокого и узкого туннеля.

Несмотря на усталость и тяжелый груз угля, караван внезапно охватывает беспокойство. Даже мужчина на вагоне, который тащит осел, несколько раз оглядывается через плечо. Герберт чувствует запах животного еще до того, как видит его, и тело охватывает дрожь. Голова животного возвышается над насыпью, как будто оно не идет по шпалам, а вырастает прямо из земляного вала. Оно движется одновременно быстро и медленно по направлению к мальчикам, словно гигантский камень, который катится вперед, покачиваясь из стороны в сторону.

— Это слон, — говорит Оге.

— Он из цирка Хагенбека, — добавляет Арчи.

«Нет, — думает Герберт, — он из другого мира».

Серая кожа похожа на броню из потрескавшейся стали дюймовой толщины, вблизи видно длинные волоски, стоящие торчком и блестящие в лучах осеннего солнца. Герберту приходится задрать голову, чтобы рассмотреть животное целиком. Ухо парусом хлопает сбоку на его голове; хобот, который, кажется, растет прямо из лба, похож одновременно на длинный пружинистый мускул и на орган чувств, медленно исследующий все, что попадается на пути. Слон тащит самый большой вагон, нагруженный больше всех: здесь как минимум столько же угля, как в трех вагонах, запряженных ослами или лошадьми. И все равно не видно, чтобы животному приходилось напрягаться. Веревки впиваются в толстую кожу, но его шаги легки, ленивы и элегантны; эти ступни и пальцы, напоминающие основание скалы, на самом деле словно танцующие по земле мягкие лапы. Слона сопровождает сотрудник цирка. Он спокойно идет рядом в грязном красном пальто, его усы свисают до самого подбородка, на голове у него обычная вязаная шапка.

— Фу, он воняет, — шепчет Арчи.

Оге фыркает.

Но Герберту не кажется, что слон воняет. Да, от него пахнет, как от целой горы конского навоза, но к этому примешивается и другой запах. Запах земли, старого деревянного сарая, солнца, того, чем пахнет, когда лежишь у мамы в животе.

Глаз слона огромен, как циферблат на церкви, находящейся неподалеку от их дома. Он напоминает Герберту почти пересохший пруд: серая морщинистая кожа — это потрескавшиеся глинистые берега, сам глаз — это блестящая водная поверхность, сквозь которую видно красноватое дно и единственную живую рыбу. Слон смотрит на Герберта и только на него. У мальчика колотится сердце. Слон не поворачивает головы, но взгляд его огромного глаза не отпускает Герберта так долго, что тот уверен: животное посылает ему тайное сообщение. Но вот слон минует его. Большое пыльное облако висит в воздухе долго после того, как животное исчезает из виду. У Герберта щекочет в горле, но он подавляет кашель, прижимаясь лбом к земле, а подбородком к груди и медленно вдыхая воздух через нос.

— Вот они где, японцы!

Должно быть, это те самые мальчишки — трудно рассмотреть против света. Их лица состоят из теней и светлых пятен, головы и руки окружает солнечный нимб. Герберт считает. Всего шесть, солнце сверкает на кончиках их палок. Оге и Арчи вскакивают на ноги, он тоже спешит подняться. Мальчишки выглядят большими, наверное, они все ровесники Оге, двое, возможно, старше.

— Мы китайцы, — говорит Арчи.

— Это одно и то же, — говорит стоящий впереди парень. Он не самый высокий, но грудь у него широкая, как бочка.

Арчи стоит неподвижно.

— Нет. Китайцы воюют с японцами.

Герберт не знает, говорит ли брат правду или блефует. Герберт вообще мало что знает о войне. Для него она — это отсутствие. Отсутствие еды, людей, посетителей в ресторане, Сони, отца. Он знает, что у него единственного в семье немецкое имя.

— Меня зовут Герберт.

Высокий мальчишка, стоящий за спиной первого, оборачивается, и теперь Герберт отчетливо видит его лицо. С его глазами что-то не так. Герберту трудно сказать, на что он смотрит, так сильно глаза косят. Солнце горит в волосках над его верхней губой. Он сплевывает на землю у их ног.

— Все равно вы японские свиньи.

— Вы крадете младенцев и жрете их глаза.

— Мы хоть по-какому сражаемся против вас.

Герберт не успевает понять, как все начинается или кто бьет первым. Внезапно все взрывается криками, телами и ударами. Он видит, как Арчи замахивается пустым мешком для угля и как Оге бьют палкой по голове. Тот моргает и пригибается. Он видит, как Арчи лягает предводителя мальчишек в пах. Видит, как его братья бросаются бежать, и сам бежит. Левое плечо охватывает горячая волна боли от хлесткого удара, но он бежит дальше. На мгновение он теряет из виду братьев и чувствует, как плач и крик борются за место в груди. Но тут он поднимается на насыпь и видит Оге, поджидающего его на тропинке, ведущей к железнодорожному мосту, на который уже выбежал Арчи. Оге машет руками:

— Герберт! Быстрей!

Он мчится изо всех сил. Кажется, ноги вот-вот соскочат с бедренных суставов, они ходят под ним ходуном, и он сам удивлен, что они все еще несут его вперед. Оге разворачивается и мчится к мосту. Герберт знает, что сейчас насыпь скрывает их от преследователей, но вместо того чтобы просто мчаться за братом, оглядывается через плечо и смотрит туда, где в любой момент из-за вала может появиться стайка преследователей. Его нога цепляется за что-то, и земля с грохотом несется навстречу. На мгновение он теряет сознание, но тут же приходит в себя с металлическим вкусом во рту и нарастающей тошнотой. Шатаясь, ковыляет с дорожки и падает за старой бочкой, достаточно широкой, чтобы скрыть его. Подтягивает колени к груди и обнаруживает, что из них идет кровь. Он слышит мальчишек, но не может разобрать, что они кричат. Сначала Герберт думает, что они нашли его, но потом узнает голос Оге, его крик. Потом звуки затихают, будто все убегают все дальше и дальше от него.

Герберт не смеет двинуться. У него идет кровь еще и из локтя, и из подбородка, дрожащего от сдержанного плача. Небо над ним странно бесцветное. Он слышит только звук собственного дыхания. Он вытаскивает мелкие камушки из ранок на коленях, но сидит не двигаясь. Кровь струится по внутренней стороне бедра. Он снова поднимает голову к небу. Обычно Герберт берет с собой куклу Сони, но сегодня оставил ее дома. Теперь ему ее не хватает. Он не знает, как долго сидит вот так, но когда наконец осмеливается подняться, уже темнеет. Вокруг ни души.