Чтение онлайн

Он выходит на пустой железнодорожный мост, оглядываясь по сторонам и поворачиваясь вокруг собственной оси. Что-то подталкивает его к тонким перилам из ржавого железа и заставляет посмотреть вниз. Внутри у него все обрывается, но он не может отступить назад. Это Оге. Он лежит там, внизу. Едва различим на фоне темных шпал, брусьев и кучек угля, и то только потому, что одна его рука и одна нога изогнуты под странным углом по отношению к телу. И все равно Герберт убежден, что это Оге. Он почему-то уверен, — из-за формы головы? ноги? куртки? сапог? — что это он. Герберт знает, что кричать нельзя, что это бессмысленно и может привлечь мальчишек, и все равно открывает рот, но оттуда вылетает только шепот:

— Оге…

Герберт не знает, где Арчи. Он даже не уверен, сможет ли сам найти дорогу домой. Он поворачивается и идет в том направлении, которое считает правильным. В сторону жилья. Повсюду тени, незнакомые улицы и дома. Он поворачивает за угол, надеясь, что идет к центру города. Поворачивает еще раз и ищет глазами башни, которые может узнать, и те места, что мама показывала ему.

Проходит долгое время, прежде чем он наконец замечает одну, позолоченную и с зубцами, и все же не уверен, что видел эту башню раньше. Но ему ничего не остается, как идти дальше.

Он крадется от ворот к воротам. Его зовут Герберт. Это немецкое имя. У него чуть сердце не выпрыгивает из груди, когда какой-то мужчина кашляет в темноте подворотни прямо у него за спиной. Но мужчина не пытается его схватить. Он лежит на земле и, кажется, не замечает его. В следующей подворотне Герберта рвет. Он осознает, что его ноги бесконтрольно трясутся. Он смотрит на них, словно они чужие. Бьет по бедрам кулаком и удивляется, что чувствует удары. Идет дальше и вдруг оказывается на рынке, куда столько раз ходил за покупками с мамой. Герберт удивленно оглядывается. Каким-то образом — и сам не знает как — он вышел сюда с противоположной стороны. Отсюда он сможет найти дорогу домой. На мгновение его охватывает радость. Но тут он начинает мерзнуть, у него стучат зубы. Уже совсем стемнело. Когда он закрывает глаза, он видит Оге там, внизу. Но то, что он видит все время, — это большой, печальный глаз слона. Герберт чувствует пустоту внутри, будто во время рвоты он вытошнил все свои внутренности и органы. Только сердце болтается внутри на бельевой веревке и стучит. Он видит перед собой слоновий глаз. Он знает, что это не так. Что слон не мог узнать его. Откуда ему знать, кто такой Герберт Вун Сун?

Пожилой мужчина в униформе перед ними делает жест рукой в сторону окна.

— Вообще невероятно, что японец прожил так долго.

— Китаец, — говорит Ингеборг. — Десятилетний мальчик, полукитаец, полудатчанин.

Мужчина корчит гримасу и склоняет голову к плечу, будто прислушиваясь к демонстрантам за окном. У него не хватает нескольких верхних зубов. На Ингеборг бордовое платье, на Сане серый костюм, но, как обычно, когда он сидит перед властями предержащими, он молчит. Крики с улицы постепенно затихают. Мужчина в форме трет свое усталое морщинистое лицо обеими руками. Когда он убирает руки, кожа у него покраснела, будто Ингеборг дала ему оплеуху сначала по одной, а потом по другой щеке.

— Знаете, сколько пропало немецких солдат?

Он знает, что им придется уехать. Посетителей больше нет, за осень ему разбили еще два стекла, и все равно он не может не приходить ежедневно в «Копенгаген».

Сань избегает метро. Он идет пешком до самой Хоэнцол-лерндамм, чтобы сесть на поезд надземной железной дороги. Украдкой осматривается, — женщины с детьми, пара стариков, трое мальчиков-подростков, — когда входит в вагон. Его подошвы прилипают к темному жирному пятну на полу, в углах и под сиденьями валяются мусор, ржавые сухие листья, дохлая мышь. Воняет мочой. Сань складывает руки на коленях, прищуривает глаза и смотрит в окно, когда поезд трогается.

Пунь раздобыл семейству Вун Сун паспорта от китайской делегации. По его словам, они без проблем смогут выехать из Германии с этими бумагами. Сань носит паспорта во внутреннем кармане, но, когда смотрит на них, сомневается в их ценности. Иероглифы на них кошмарны. Они вертикальные, как виселицы. К тому же он не готов оставить город, хотя у них нет связей, как у Пуня, способных защитить их здесь.

Поезд поворачивает и идет над городом, так что сверху становятся видны крыши домов и дворы между ними. Кажется, из Берлина исчезли все краски. Готические ворота фабрик, огромные официальные здания в романском стиле — все кажется тоскливым и серым, словно какая-то болезнь поразила город, распространяясь от центра к окраинам. В первые годы в Германии мягкий климат пошел Саню на пользу, но ему стало хуже прошлой зимой, потому что они не могли себе позволить отапливать квартиру на Берлинерштрассе. Они далеко не единственные, кому трудно. Вокруг люди мрут как мухи от голода, цинги и туберкулеза. Сань чувствует волны жара, бегущие под кожей, ему трудно понять, где кончается покачивание поезда и начинается головокружение. Он горбится и кашляет в воротник рубашки. Ингеборг позволяет ему выходить из дома только в европейской одежде, спрятав под нее косичку. Иначе ходить опасно. Напряжение носится в воздухе, грозя вот-вот взорваться. На людей нападают и арестовывают без причины. Все, что не стопроцентно немецкое, воспринимается с подозрением и неприкрытой враждебностью. Краешком глаза Сань наблюдает за остальными пассажирами в купе. Его разглядывают, но никто ничего не говорит.

Поезд останавливается. Прямо напротив окна, у которого сидит Сань, лежит на перроне человек. Он не реагирует, когда дверь открывается и люди начинают выходить из вагона, перешагивая через него. Мужчина укрыт одеялом с головой. Видна только его узловатая посиневшая рука, сжимающая одеяло там, где, должно быть, находится лицо. Ноги согнуты, на них грязные брюки, одного ботинка нет. Кажется, будто этот человек отползает назад от устремленного на него взгляда Саня. Поезд трогается, и Сань отмечает, что мужчина не двигается, просто остается лежать, как лежал.

Сань невольно думает о Соне и Оге. Помнишь, как Оге вечно дергал тебя за косичку, сказала вчера Ингеборг. Когда на улице кричит ребенок, он слышит голос Сони или Оге. Он видит их перед собой, но каждого по-своему. Соню он видит всегда в профиль, мягкие черты ее умного полувзрослого лица. С Оге дело обстоит хуже. Он всегда видит Оге сзади, его шею и широкий затылок, и ему приходиться подавлять желание протянуть руку и коснуться жестких черных волос.

На следующий станции его встречают оживление и крики. «Демонстрация», — решает Сань, глядя, как женщина на сиденье напротив указывает дочери на происходящее. Сань сознательно не смотрел на девочку, но теперь он изучает ее лицо под голубим чепчиком: светлые кудряшки, длинные ресницы, маленький курносый нос и тонкогубый рот. Она смеется, обнажая зубы, еще слишком крупные для ее головы, и Сань переводит взгляд на перрон. Толпа расступается, как пластины веера, и Саню сперва кажется, что человек в ее центре произносит пламенную речь перед собравшимися, но потом он замечает, что его руки раскинуты в стороны не по его воле — их удерживают насильно. Сань впервые видит его в европейском платье — темном костюме, а потому не сразу узнает Пуня. Замечает, что тот сжимает в руке разбитые очки. Сань уверен, что Пунь тоже видит его за стеклом вагона, но тот и бровью не ведет. Он ожидает, что вот сейчас двери откроются и его самого вытащат из вагона, но этого не происходит. Пуня волокут вперед спиной прочь от перрона. Поезд толчком двигается с места, коротко тормозит, а потом начинает по-настоящему набирать ход. Сань пытается поймать взгляд Пуня, но, возможно, из-за расстояния или потому, что кто-то дергает его сзади за косичку, в глазах Пуня вдруг появляется беспомощное слепое выражение, словно он намеренно обратил взгляд внутрь, исчезая и ища укрытия где-то в глубине своей души.

«Что он тут делает? — думает Сань. — Может, он направлялся ко мне, чтобы предупредить?»

Ладони Саня стали от пота такими же липкими, как пятно под его ногами. Он знает, что надо повернуть назад, что не стоит появляться в ресторане, но не может этого сделать. Ничто не в силах остановить его, словно «Копенгаген» — единственное безопасное место во всем мире, хотя на самом деле это не так.

Сань сходит с поезда на вокзале Шарлоттенбург. Никто не останавливает его на Штутгартерплац. Он сворачивает влево на Виндшайдштрассе, пересекает Гервинусштрассе и идет дальше по Дройсенштрассе. Он замечает дым, еще не свернув на Зибельштрассе, и сразу понимает, что горит, но улица странно пустынна, особенно в ситуации, когда одно из зданий на ней охвачено огнем.

Он быстро идет по тротуару на противоположной стороне улицы. Останавливается на том месте, где выкурил бесконечное количество утренних сигарет, словно загипнотизированный, разглядывая вывеску над рестораном. «Копенгаген». Вывеска почернела от сажи до неузнаваемости, на ней едва можно различить «га» в середине. Ресторан больше дымит, чем горит, будто кто-то позаботился о том, чтобы пламя не перекинулось дальше. Через обугленную раму одного из окон Саню видны остатки сгоревшего прилавка. Дерево еще тлеет, так же как ножки стульев и деревянные панели, по которым кое-где пляшут язычки пламени. Клубы черного дыма валят из оконных проемов, словно это последние, лишенные ритма выдохи ресторана.

Сань не может понять, что чувствует. Он начинает громко бормотать себе под нос, будто пытаясь объяснить ребенку связь событий мировой истории. Япония нападает на Германию у портового города Циндао на китайском полуострове Шаньдун. Она делает это, чтобы захватить часть Китая. Японцы убивают тысячи китайцев. Обе страны воюют друг с другом сотни лет. И все равно немцы путают китайцев с японцами. Нападают на них, будто между ними нет никакой разницы. Все это только доказывает, как мало мы, люди, понимаем в этой жизни. Сань наблюдает, как умирающее пламя пожирает последние остатки его ресторана. Он вдыхает дым и заходится кашлем. Один из фонариков из рисовой бумаги лежит на тротуаре, почти неповрежденный, словно он вылетел на улицу из окна. Сань смотрит на собственный почерк на красной бумаге. «Только самые умные и самые глупые люди не меняются».