Чтение онлайн

Ингеборг сознательно ходит, положив ладонь на свой растущий живот, словно он — часть этого прогресса. И все же, когда она покидает рынок, в душу закрадывается беспокойство, толкающее ее спуститься по лестнице к метро, вместо того чтобы вернуться домой с задорого купленными овощами.

— Вохин [30] мы идем? — спрашивает Арчи.

Ингеборг не знает. Он едут в центр, сходят с поезда на продуваемой ветрами Потсдамерплац и гуляют, будто туристы, запрокинув голову и рассматривая одно великолепное здание за другим или наблюдая за берлинцами, спешащими куда-то. Руки Ингеборг оттягивают сетки с овощами, мальчики устают все больше и больше. Но она не туристка, и Берлин уже не тот, что раньше. Во-первых, на улицах больше нет молодых мужчин, и вообще мужчин, если уж на то пошло, а во-вторых, изменилось что-то еще, что она пока не в силах определить. Ее подмывает остановить кого-то, чтобы получить простое логичное объяснение. Вместо этого она застывает в задумчивости перед новым кафе на бульваре, пока до нее вдруг доходит, что кафе было здесь и раньше, просто у него поменялось название. Теперь вывеска гласит: «Хаусманн». Ингеборг пытается вспомнить старое название, но оно ускользает снова и снова, и она продолжает бродить по городу в поисках других подобных перемен. У Герберта течет из носа, и она утирает его. Ветер несет по улице бумажки и прочий мусор. Кафе «Пикадилли» превратилось в кофейню «Фатерланд». Отель «Вестминстер» стал гостиницей «Линденхоф». Отель «Бристоль» исчез с Унтер ден Линден. Во многих витринах появились бюстики кайзера Вильгельма. С двумя засыпающими от усталости мальчиками, болящими от напряжения плечами и животом, давно уже давящим на мочевой пузырь, Ингеборг лихорадочно оглядывается по сторонам в поисках общественного туалета — туалет, это по-французски? — и приходит к заключению, что все иностранные слова в городе заменили более немецкими по звучанию. Всюду ее встречают непривычные единообразие и однолиней-ность, и она думает об их ресторане. Она никогда не сможет заставить себя попросить Саня переименовать «Копенгаген». «Но что это я? — говорит она самой себе. — Дания ведь не участвует в этой войне». Она ободряюще улыбается мальчикам.

— Пошли домой.

Перед подъездом Ингеборг сталкивается с нарядно разодетыми господином и госпожой Шварц. Они только что вернулись со станции на Хайдельбергерплац, где провожали на фронт сына — он будет воевать во Франции. Перед этим они зашли к фотографу и сделали семейный портрет с одетым в униформу юношей в центре. Господину Шварцу как бывшему военному позволили держать штык. Он демонстрирует, в какой отличной форме находится, помогая Ингеборг нести сетки с покупками вверх по лестнице, пока госпожа Шварц болтает без умолку. Ингеборг понимает, что их второго сына не призвали. Он работает инженером на одной из крупных теплоэлектростанций и слишком незаменим. Но ничего, он обеспечивает теплом и энергией своего младшего брата на фронте, и, таким образом, они оба вносят важную лепту в скорую победу Германии.

Когда все доходят до лестничной площадки, господин Шварц начинает говорить о военной технике.

— У нас есть пулеметы. Их нет ни у англичан, ни у французов, ни у русских. Двенадцать тысяч. Это значит — по десять в каждом полку. Качество минометов у нас тоже первоклассное. Или взять хотя бы «маузер», винтовку образца тысяча восемьсот девяносто восьмого года. И у них в полку есть мортира в четыреста двадцать миллиметров. Она огромна. Ее называют «Толстушкой Бертой», она разрушает все!

— К счастью, Уве стишком стар для призыва, — смеется госпожа Шварц.

Господин Шварц расправляет плечи.

— А то я бы смог научить этих нахалов кое-чему. Оттаскать за уши этих наглых французов…

Он наклоняется и в шутку тянет Герберта за ухо. Арчи улыбается во весь рот. Господин Шварц берет из сетки сельдерей и запускает его в воздух, словно снаряд, так что обоим мальчикам приходится пригнуться.

— Я помолюсь за вашего сына, — говорит Ингеборг и чувствует порыв воздуха, когда внизу открывается входная дверь. Дверь захлопывается, отрезая сквозняк, слышатся шаркающие детские шаги и тонкий девичий голосок. Это пришли из школы Оге и Соня. Школа от дома всего в десяти минутах ходьбы, если сократить путь через Уландштрассе, но Ингеборг не собирается рассказывать Саню, что позволяет им самим идти домой. Она обещала забирать их из школы каждый день. Она не скажет, что была в центре.

Соня идет первой, Оге за ней, повесив голову. Его плечо задевает стену.

— Побереги куртку, Оге.

Он почти минует нее, когда тень на лице сына привлекает ее внимание, и она останавливает его. Левый глаз посинел и опух.

— Что случилось?

Оге не отвечает, и Ингеборг переводит взгляд на Соню. Девочка бледна и держит перед собой куклу. Она кашляет, но молчит. Ингеборг снова поворачивается к Оге.

— Что случилось?

— Я упал.

— Как упал?

Ом пожимает плечами. Ингеборг приподнимает его подбородок.

— Я неуклюжий. Ты так зельбст [31] говоришь.

Она не отпускает его, и он закрывает глаза. На левом веке уже набух лиловый синяк, желтеющий к краю глазницы.

Ингеборг видит не Оге — она видит себя. Крепко держит за подбородок ребенка, которым была сама когда-то. Этот ребенок наивно верил в добро и справедливость мира. Стирал или прятал любое доказательство, любой признак того, что на самом деле все иначе. Каждый день для нее прежней был одной большой попыткой подавить бесконечное ощущение своей инаковости и обделенности.

Оге вяло пробует вырваться, но пальцы Ингеборг крепко сжимают его подбородок. В распухшем красно-лиловом глазе мальчика она видит то, на что сама закрывала глаза. То, как люди начали смотреть на них и шептаться. То, что неслучайно у нее в руках сетка с перезревшими и полусгнившими овощами: несколько недель назад она легла спать в большом многонациональном городе, а проснулась в немецком провинциальном городишке.

Господин и госпожа Шварц закрыли за собой дверь.

Он видит тень человека, похожую на размытую акварель, затем вспышка света, и все опрокидывается, силуэт складывается, словно гармошка. Снова вспышка, и уличный шум мгновенно отсекается. Он видит пар собственного дыхания, но не видит своего отражения в окне. Но видит другое — за окном улыбается Пунь.

Сань садится за стол и кладет ладонь на булыжник, словно тот обладает целительной силой. Двое китайцев быстро работают каждый со своей стороны: один снаружи, стоя на табурете из ресторана и вынимая осколки сверху, другом внутри — снимается нижним краем. Сань видит, как Пунь платит китайцу, соскочившему с табуретки, и тот исчезает вместе со своим напарником. Дверь в ресторан открывается.

— Что-то изменилось, — говорит Пунь, оглядываясь по сторонам. — А, знаю. Ты помыл окна.

— Спасибо.

— Когда монгол прыгает через скакалку не потея — тут не за что благодарить. В прямом смысле. Ничего не изменилось.

— Изменилось, — говорит Сань напряженно. — Мне разбили окно.

— Окно разбилось.

Кончики пальцев Саня, словно лапки насекомого, ощупывают неровные края булыжника. Камень теплый, будто внутри скрыто бьющееся сердце. Сань думает о солдатах на фронте. О расчете на быструю войну. Речь шла о шести неделях. Максимум полугоде. Внезапная атака. Вот почему все происходило так стремительно: мужчины в гражданском на входе, мужчины в униформе на выходе, быстрый марш к вокзалам, словно эти вокзалы — пушки, выстреливающие миллионы немецких солдат в Европу. «Schlacht ohne Morgen» [32] , — прочел он где-то. Пошел 1915 год, и солдаты всё еще были где-то там.

Когда Сань утром подошел к ресторану, окно справа от двери было разбито. Он шел пешком от станции метро и как раз собирался пересечь Зибельштрассе, чтобы приступить к своему утреннему ритуалу, когда заметил, как тротуар блестит от осколков, словно поверхность воды. За разбитым стеклом красные бумажные фонарики раскачивались и крутились под потолком, словно разозленные птицы. Булыжник лежал на втором столе в среднем ряду, оставив на лакированной поверхности длинные царапины, будто от когтей. Сань не стал трогать его. Он подмел и вымыл пол и столы трижды, пока не убедился, что нигде не осталось ни малейшего осколка. Он делал это, не задумываясь и не размышляя, что будет потом. Тут и появился Пунь — плотный, чуть сутулый человечек с сильными плечами. Уселся на свое обычное место за круглым столиком у прилавка, словно не замечая холода, дыры в окне и болтающихся над головой фонариков. Он выглядел так убедительно, что Сань стал сомневаться, действительно ли в окне не хватает стекла. Пунь посмотрел на дыру и сказал:

— Скоро тебе заменят стекло.

Указательный палец Саня скользит по грубой поверхности камня. Он вспоминает детей, стучавших в окна гостиницы «Дания», когда он работал в ресторане. Всех тех детей, что дергали его за косичку на улицах Копенгагена. Это могла быть шалость. Это мог быть пьяница — врезался, падая, в стекло. Он не испытывает гнева, скорее стыд за то, что разбитым стеклом нарушил царящий на улице порядок. И решает ничего не рассказывать Ингеборг.

Сань смотрит на профиль Пуня.