Чтение онлайн

— Времена меняются.

— Одежда мусульманки должна полностью закрывать голову и тело, кроме лица и кистей рук. Это означает, что шея, предплечья, уши и вдетые в них серьги должны быть закрыты. Представители некоторых школ исламской юриспруденции утверждают, что ступни ног можно и не закрывать, но все придерживаются общей точки зрения относительно того, что ноги должны быть скрыты.

— Бред.

— Не нам судить.

— Очень интересно, — не без иронии заметил Лоскутов. — А поподробнее? Раз уж мы сюда приехали?

— Он спрашивает о традициях вашего края, — улыбнувшись, пояснил хозяину Стольников. — Он спросил, почему в селе так тихо. Я сейчас объясню ему, что после вечернего намаза следует отрешиться от суеты и приготовиться ко сну, ниспосланному Аллахом. — Повернувшись к Лоскутову, он заговорил, не пряча улыбки: — Сама по себе одежда не должна служить украшением, чтобы не привлекать внимание мужчин к женской красоте. В целом это означает, что следует избегать ярких блестящих цветов, сверкающих украшений, а также тканей, в которые вплетены блестящие нити. Можно носить все это дома, а указанные критерии относятся лишь к той одежде, которую женщина надевает, выходя из дома. Но здесь вообще чужие люди, поэтому она ведет себя соответствующе.

— А кто-то не верил в негостеприимность, — едва слышно заметил Мамаев.

— Одежда должна быть достаточно плотной, чтобы скрыть цвет кожи: просвечивающиеся или прозрачные ткани в этом случае неприемлемы. Одежда мусульманки должна быть достаточно свободной, чтобы скрыть очертания тела: неприемлема облегающая, обтягивающая тело одежда, подчеркивающая его формы. Одежда не должна иметь запаха парфюмерии, и она не должна походить на мужскую одежду. Такие предметы гардероба, как брюки, должны быть женского стиля и покроя.

— Она одета как на похороны, — протестовал Лоскутов.

— Такие правила. Нежелательно, чтобы одежда выделяла ее из толпы, — она не должна быть столь светлых и ярких тонов или броского покроя, которые обязательно привлекут к вам внимание. Вообще, жившие во времена Пророка женщины, выходя из дома, обыкновенно надевали джилбаб — плащ и химар — головную накидку. Больше не спрашивай о его жене, хорошо?

Стольников заподозрил, что хозяин слышит их разговор. Майору вообще не нравилось, что им приходилось в присутствии хозяев разговаривать шепотом. Но шепотом разговаривали между собой и хозяева. Это немного выравнивало неудобство.

— Мой друг имеет много вопросов, уважаемый хозяин, — сообразив, что слова «джилбаб» и «химар» мало относятся к объяснениям тишины на улице, объяснил Стольников вслух. — Он любопытен, его интересует все. Задает он много вопросов, желая получить на них ответы.

Хозяин качнул головой.

— Он хочет уважать этот край.

Хозяин кивнул снова и спросил:

— Откуда вы приехали?

— Мы из Москвы, — поспешил объяснить Саша. — Ищем беглого преступника.

И хозяин снова кивнул.

Улеглись они скоро. Оказавшись в полной тишине и слушая дыхание бойцов, Стольников думал о том, что совершил, верно, ошибку, заведя их в эту глушь. Быть может, стоило переночевать на свежем воздухе. Но на свежем воздухе невозможно было найти еды. Покрывало покоя спало с него после встречи с первым же человеком — стариком в пристройке. Знакомство убедило его в том, что не все так просто. Видимо, следовало принять это во внимание, отправляясь в село. Он послушал звуки в комнате. Половина группы спала. Вторая половина по давно заведенному правилу бодрствовала. Годы странствий не отучили разведчиков от привычек, которые не раз спасали им в Чечне жизнь. Напившись чаю и наевшись, предался забытью и Лоскутов. Боже, вот еще с кем беда… Он совершенно не разбирается в местных традициях, а язык его без костей. Любопытство шевелит этот язык, и рано или поздно он может напросить проблему, а то и беду…

Он уснул в тревоге и досаде.

Утро наступило неожиданно, оно пришло как приходит для всех уставших с дороги людей. Когда проснулись все, дом был уже пуст, и только голос хозяина, покрикивающего во дворе на кого-то, свидетельствовал о том, что дом живет.

Не было и Жулина с Айдаровым. Стольников вышел на улицу.

У сарая, откуда выскочила ночью собака, висел на деревянном крюке баран. Шкура с него уже была наполовину снята, и треск разрываемой пленки меж шкурой и мясом вернул майора к реальности. Он оглянулся и увидел стоящих поодаль бойцов. Ермолович и Айдаров курили с полотенцами в руках и тихо переговаривались.

— Они собрались готовить для нас плов, — сообщил Айдаров.

— Мы уходим, — произнес Стольников.

— Командир, когда удастся в следующий раз поесть плова?

— Я сказал, мы уходим. Через десять минут.

Словно отвечая ему, хозяин сказал, не прекращая занятия, руки от которого были у него в крови:

— Я согласился дать вам кров. Этим взял на себя ответственность за вас. Потому у меня к вам большая просьба: не ходите по селу без меня. Не говоря уже об окрестностях.

Прозвучало это забавно.

— Почему? — спросил Саша.

— Здесь не любят русских, тем более русских в военной форме.

— Память о великом переселении?

— В это село за последние шесть лет вернулись все, кто был изгнан с родины. Многие — из лагерей. Здесь редко бывают большие люди. Здесь правит закон гор.

— Спасибо за информацию, — поблагодарил Саша.

Хозяин воткнул нож в подпорку сарая и куда-то ушел.

— Что он сказал? — выходя из дома и растирая руками лицо, поинтересовался Лоскутов.

— Он просит нас быть осторожными.

— Они не очень-то дружелюбны, — заметил Айдаров.

— Они дружелюбнее, чем ты себе это представляешь, — отрезал Стольников. — Они впустили в дом иноверцев, сейчас режут барана, чтобы угостить их, и заботятся о нашем здоровье, не рекомендуя ходить по горным тропам. И что тебе до сих пор не сделано замечание, что ты куришь во дворе дома правоверного, — лучшее доказательство их дружелюбности! Учитывая, что эти места никогда не славились добрым отношением к неверным.

Лоскутов криво ухмыльнулся и покачал головой, словно не понимая глупостей, которые ему говорят. Все казалось нереальным. И баран этот освежеванный, и мрачный хозяин, и двор, хотя и прибранный, но со следами мещанских условностей.

Через минуту из дома вышла его жена и, пряча лицо, увела со двора двоих детей. Следом прохромал старик, сжимая костыль и напряженно глядя себе под ноги.

— В сельпо за водкой, видимо, — предсказал Мамаев.

— Вы преувеличиваете, — думая, куда швырнуть окурок, пробормотал Лоскутов, — а потому неверно истолковываете слова мои. Я не протестую, просто выспался и в хорошем настроении. Кстати, мне понравился дед, встретивший нас вчера ночью на крыльце, — наступив на сигарету, Лоскутов посмотрел на Сашу. — Я только не понял, что он тебе сказал, командир.