Чтение онлайн

– В детстве я заболел. У меня был жар и опухли некоторые части тела. Через несколько дней я выздоровел, но лекарь сказал, что из-за этой болезни на мне род Пай прервётся. Мама тогда носила очередное дитя... Через три месяца она погибла в родах. Пулату нужен был наследник, и он сразу подал прошение о браке... Уже третьем. Ему выдали разрешение, он женился, и новая жена родила ему ещё одного сына, а почти сразу после – ещё одного, но тот не дышал, и она умерла от горя, тоскуя по нему. Мой младший брат родился очень слабым. Но это был живой мальчик, у которого в будущем могли появиться наследники. Пулат решил сделать младшего брата главным наследником в обход меня. Так не делает никто уже сотни лет, и мой младший брат всё равно унаследовал бы всё после моей смерти, но Пулат хотел сделать всё по правилам и так, чтобы брату не пришлось ждать и жить под моей властью. Для того, чтобы вывести младшего наследника вперёд, в древности существовал определённый обычай, по которому нужно перевести старшего в род матери. Он отыскал в книгах этот обычай и нанял человека, который взялся сделать всё по правилам. Он связался с родом матери, и они сперва согласились. Пулат подписал документы о передаче главенства над родом моему брату. Род матери выдвинул условие. До двенадцати лет я должен был оставаться у него и продолжать учиться. И я учился. Я и до этого получал блестящее образование. Мой катис был одним из лучших во всём Ордалле, и я уже тогда делал успехи в музыке, точных науках, верховой езде... Во всём. Я готовился перейти в их род, мне исполнилось двенадцать, и тот человек приступил к исполнению обрядов. Мне нужно было поститься и оставаться запертым в темноте, и меня поили каким-то зельем, якобы для "просветления", от которого я летел в чёрную бездну без конца и края, теряя рассудок от ужаса, а однажды я очнулся с этим, – показал Конда на свою спину. – Там написано, что я – дар для восстановления силы рода, а ещё некоторые заветы добра и совести, которыми напутствуют тех, кто своим переходом должен спасти род, оставшийся без мужчин. Такое, наверное, случалось в те времена, когда весь мир воевал. Но я родился в мирное время... Обними меня, Аяна. Мне больно рассказывать.

Она обняла его, и он долго молчал, прижимая её к себе и пряча лицо в её волосах.

– И тебя передали им? А твой брат?

– Да. Меня передали им. Всё вышло иначе, чем задумывал Пулат. Мой брат рос очень слабым, и его оберегали даже от длительных прогулок, потому что от ходьбы он начинал задыхаться, и у него синело вокруг рта. И однажды он упал и умер. Пулат обезумел от горя. Он хотел жениться снова, потому что у него не осталось ни одного наследника. Он снова подал прошение о браке. Но одна из сестёр моей мамы, которая была замужем за одним из сыновей тогдашнего крейта, горевала по сестре и ненавидела Пулата. Она считала, что он убивает жён. Она повлияла на мужа так, что в результате Пулату запретили повторно вступать в брак. И он, объятый безумием от горя, совершил огромную ошибку. Он мог попробовать зачать побочное дитя и принять его в род, потому что при отсутствии наследников можно это устроить, не нанося непоправимого вреда репутации. Но он вместо этого обратился в род матери, куда передал меня, и умолял повлиять на то решение, чтобы ему разрешили брак. Ему отказали. Тогда Пулат сказал им, что отдаст половину своего состояния, и потом каждый год в течение десяти лет будет отдавать треть от своих доходов, если они снова позволят ему жениться. Эту его просьбу рассмотрели. Условия не устроили их, они потребовали не треть, а половину. Не десять лет, а двадцать. А потом, вместо того, чтобы повлиять на предыдущее решение о его браках, ему выдали меня.

Аяна слушала это, всё крепче прижимаясь к Конде. Он был частью мира, про который рассказывал. Именно эти обычаи проросли сквозь его существо. Это было страшно и горько.

– Значит, у тебя... у тебя не может быть детей?

– Да. После его и моей смерти род прервётся. Канет в небытие всё, над чем он кропотливо трудится, идя по стопам своего отца. Это не об имуществе, которое можно подарить, проиграть или получить при жизни. Это большее. Родовое имя значит слишком много. Поэтому он так легко согласился на то, чтобы я учился мореходному делу и сам ходил на «Фидиндо». Он сам, по сути, отправил меня сюда, как только осознал свою ошибку. «Фидиндо» как раз тогда спустили на воду, и он поспешил избавиться от меня как от доказательства того, что он, Пай Пулат, тоже может ошибаться. Но я – последний в роду, и всё ещё слишком ценен для него. Он из тех людей, которые не сдаются.

– А твои старшие сёстры? А какие-то другие родственники?

– Мои сёстры – не Пай. Они давно замужем. И они не наследуют ему. Женщины не могут наследовать родовое имя и имущество. А братьев у Пулата нет. Все остальные родственники — слишком дальние.

Конда посмотрел на неё.

– Я совершил очень подлый поступок. И я ожидал, что ты сейчас начнёшь плакать и обвинять меня.

– В чём?

– Что я сломал тебе жизнь. Со мной ты не обретёшь семейного счастья, от меня ты не сможешь родить детей.

– Я и так не смогла бы обрести с тобой семейного счастья. У нас осталось два с половиной месяца. О чём ты говоришь? Я гоню от себя эту мысль, но это так.

Конда взял её лицо в ладони.

– Погоди... Постой, Аяна. Ты хочешь сказать сейчас, что пришла ко мне, заранее будучи уверенной в том, что я уеду? Ты думала, что я уеду, оставив своё сердце здесь, в этой долине? Ты, верно, шутишь. Ты моё сокровище. Как я могу оставить тебя?

Аяна вспомнила слова Воло. «Она же надоест тебе через месяц... Ты уедешь и забудешь всё это, как предрассветный сон». Так он сказал.

– Так ты останешься?

Конда закрыл глаза.

– Я не могу. Я должен сначала провести их до дома. Я думал над этим давно. Я начал думать о тебе с того момента, как увидел там, в море, и увидел это море в твоих глазах... и потом ты просто заворожила меня, тогда, в вашем дворе, когда увидела ткань, которую я тебе показал. У тебя было такое лицо... И когда ты села напротив меня за стол и смотрела, как я ем. Интересно, а ты давно думаешь обо мне?

Аяна покраснела.

– Что это значит? Почему ты покраснела? После всего... ты стесняешься?

– Конда, это была случайность. Мне стыдно. Я случайно посмотрела.

– Куда?

– На тебя.

– Так. Когда и где ты посмотрела на меня?

– На второй день. В купальне... Конда, я клянусь, я не хотела!

– И что же ты увидела?

– Почти всё... Конда, я не хотела...

Он вдруг замолчал. Аяна посмотрела на него с тревогой.

– Сколько же времени мы потеряли, – сказал он.

Аяна вернулась домой поздним вечером, оставив Конду на «Фидиндо». Шёл снег. Было тихо. Она сняла свой праздничный наряд и осторожно сложила в шкаф. Сияние и гладкость седы и раньше манили её, а теперь, глядя на переливы цвета в складках, она вспоминала, как ткань соскальзывала с её кожи под горячими пальцами Конды, и кончики ушей снова горели. Аяна надела старую одежду и села на кровать, чувствуя, как привычный мир снова свивает вокруг неё узор, свой поток, в который она постепенно , шаг за шагом, теперь возвращалась. Она убежала со своего праздника, и Верделл с Алгаром видели это. Мама сойдёт с ума, если узнает, что Аяна убежала к человеку с «Фидиндо». Ну, по крайней мере, маме не надо опасаться, что он оставит её дочь с ребёнком в животе. А ещё он сказал, что вообще не оставит её.

Её не было всю ночь и весь день. Это наверняка заметили все. Аяна вздохнула, посидела ещё немного, теряясь от неизвестности, и спустилась к Соле.

– Сола, – тихо позвала она из-за двери.

Тётя открыла так быстро, как будто ждала её под дверью.

– Заходи, – сказала она. – Быстро.

Аяна просочилась в щель, оставленную для неё тётей, и села на кровать.

– Ты была у Тили, – хмуро сказала Сола. – Ты пошла к Тили, потому что вспомнила, что оставила там вышивку, которую не успела закончить. Ты дала себе зарок, что закончишь к своему празднику, поэтому пошла, как только вспомнила.

– Но Тили...

– Они с Коде ушли сразу после того, как ты убежала. Дай, я посмотрю твою ногу.

– Зачем?

– Я отправила Верделла заметать твои кровавые следы. Я нашла их, когда вышла за молоком с утра. Ты бежала босиком и распорола ногу обо что-то. Твои следы вели на мост, а после — к затону. Он всё убрал. Ты была у Тили. Дай ногу.

Аяна сняла сапог. Сола нахмурилась.

– Надо промывать. Как ты не заметила этого?

Она подняла глаза на Аяну и изменилась в лице.

– Айи, ты, должно быть, шутишь. Девочка моя, ты понимаешь, каково будет твоей маме? Твоё разбитое сердце убьёт её. На ней только-только начинает нарастать новая кожа. Я и Верделла-то отправила, чтобы соседи не судачили, к кому бегает её дочь, не замечая кровавой раны. Я ещё понадеялась, что в кои-то веки ошибаюсь, но...

– Как ты поняла? – прошептала Аяна.

– У тебя было такое лицо... Олем Ирна в детстве читала нам сказания о древних героях. Они шли в битву, и могли либо выиграть её, либо проиграть и умереть. Я представляла их с такими лицами, какое было у тебя. Ты будто шла в последний бой. Айи, тебе надо быть осторожной. Не ходи больше туда. А сейчас я дам тебе травы, завари их и выпей. Будешь пить их всю неделю.

– Нет нужды. Он болел и не может... у него не будет детей.

– Хм. Кто сказал ему?

– Их лекарь. Сола, не делай такое лицо! Ты не будешь снова осматривать его!

Сола закатила глаза, потом взяла Аяну за руку и заглянула в лицо.

– С тобой всё хорошо, милая? Ты в порядке?

Аяна покраснела. Сола ахнула.

– Это ещё хуже, чем могло бы быть. Девочка моя, не ходи к нему больше! Это ничем хорошим не закончится!

Аяна покачала головой, глядя в пол.

– Я знаю, что ты ненавидишь, когда тебя не слушаются. Но будь ты на моём месте, ты бы послушалась?