Душегуб
Шрифт:
– Наверное.
– Хорошо. Пиши. Восемнадцать прибавить семнадцать.
– Тридцать пять. Это не надо писать, бумагу портить.
Варвара снова внимательно посмотрела на Марию, дёрнула бровью.
– Хорошо. Сто тридцать два прибавить двести тридцать один, сколько будет?
– Триста шестьдесят три, - тут же ответил Денис, и внутренне усмехнулся: "Детский сад".
– Это ты в уме посчитал?
– Да. А надо обязательно было записать?
– Хорошо... Тысяча восемьсот двадцать шесть, отнять тысяча восемьсот двенадцать.
– Четырнадцать, - снова в удивлении пожал плечами Денис. Он играл удивлённого пацана, который не понимает того, что с ним происходит, и чего от него хотят.
Эти испытания, возможно, продолжались бы ещё долго, но Дену надоело, и он болезненно поморщился.
Варвара спохватилась.
– Ладно, хватит. Иди домой, Ваня. Сегодня вечером я ещё приду осмотреть твои раны. А пока подумаю, относительно тебя...
И снова со значением посмотрела на Иванову мать.
Что ей могла объяснить эта женщина, крепостная крестьянка, безграмотная и забитая.
* * *
Три дня он валялся на лежанке, задницей кверху.
Два раза в день, утром и вечером, приходила хозяйка имения и обрабатывала его спину раствором спирта. Ничего не говорила. Так, пару ничего не значащих слов. Своего рода благотворительность.
Она попыталась намазать раны какой-то вонючей смесью, наверное, дёгтем. Но Денис попросил не делать этого, пусть раны подсыхают.
Он с утра осторожно выходил из избы, садился на чурочку и смотрел на деревню. Внешне это выглядело, как праздное созерцание. На самом деле он внимательно рассматривал расположение изб, оценивал количество скотины и птицы, подмечал некоторые несуразности.
Деревня производила нерадостное впечатление. Почерневшие избы, кривые крыши, крытые соломой, покосившиеся жердевые изгороди. Бедное селение. Безрадостный пейзаж. И крестьяне какие-то серые, пыльные и смурные.
То ли налогообложение неподъёмное, то ли менеджмент хреновый. А может - банально пьют.
Впрочем, в любом случае, начинать жизнь придётся отсюда.
И что-то, вдруг, захотелось ему покоя и несуетного существования. Устал он к своим сорока двум от хлопотной жизни охотника за головами.
На четвертый день Пётр напился.
Ближе к ночи, уже по темноте, дверь с грохотом открылась, и вот он, красавец. Стоит, покачиваясь и зыркая исподлобья. Видимо отец Ивана был из тех мужиков, что в пьяном угаре звереют.
Он подошел к лежащему сыну, сдёрнул с него серую простынку и приказал:
– Вставай!
– Зачем?
– невозмутимо спросил Денис.
– Вставай, щенок! Батя горбатится, работает, а он разлёгся!
Денис вздохнул.
– Успокойся, батя. Не видишь - я болею.
– Ты!.. Ты как с отцом разговариваешь?!
Мария кинулась на защиту, встала между мужем и сыном, загородив Дениса. Петр пьяно ударил её кулаком в лицо, и мать упала навзничь головой к печи.
Денис вскочил, попытался подойти к матери, помочь ей встать. Но отец поймал его за руку.
– Пусть валяется, сука. А мы с тобой поговорим, щенок.
– Мда, Петя... Ты допрыгался.
На Денисов правый хук редко кто из тренированных мужиков успевал среагировать, а уж этот... Он просто как куль рухнул посреди избы. Дрыгнул пару раз ногами и затих.
Деня поднял мать. У той, видимо, было сотрясение мозга. Взял её на руки, отнёс на лежак.
– Лежи, мама, лежи. Не шевелись. Посмотри на мой палец.
Поводил у ней перед носом указательным... Да. Сотрясение.
– Ванечка... Ты его убил? Ваня, тебя же в приказ заберут...
– Да ну, мам. Убил!... Ни черта ему не сделается... А если и убил - потеря невелика.
– Ванечка, посмотри. Посмотри, сынок, живой он или преставился.
Денис потрогал шейную артерию Петра.
– Живой, конечно. Спит спьяну.
– Ванечка, он тебя не простит. Он тебя проклянёт. Он злопамятный кобель...
– И что?...
– криво ухмыльнулся тот.
– Знаешь, мам, я и проклятый прекрасно проживу. Тебя тошнит?
– Да, поташнивает.
Денис приволок грязную бадью. На всякий случай.
Ночью Мария блевала, и Денис поил её из ковша. Думал. "Вот же животное. Ударил женщину, как здорового мужика. Ни стыда, ни совести. Мда... Папашу придётся воспитывать".
Утром, он проснулся оттого, что Петр орал:
– Вставай, дура, мне на работу надо! Накрывай на стол пожрать!
Денис сел, повел плечами, поморщился. От вчерашних упражнений корка на спине полопалась, и спина ныла горячим.
– Лежи, мама, - и отцу, - ты вчера ей мозги стряс, пусть лежит.
Пётр задохнулся от такой наглости.
– Ты!.. Ты!.. Ты меня вчера ударил! Думаешь, я не помню?! Ты! Моё говно! Отца ударил!
– Ну, - рассудил Денис, - не лез бы в драку, так был бы цел.
– Ах ты...
– Петр кинулся к сыну и напоролся на банальнейшую схему: блок - рычаг локтя - удержание.
Денис толкнул согнутого "отца" в угол, и тот, потеряв равновесие, грохнулся на пол. Вскочил, красный как рак, с ненавидящим взглядом, и метнулся в сени. Оттуда влетел в избу с топором. Мария страшно закричала, попыталась вскочить, но не успела.
Топор оказался в руках Дениса, а любимый "папуля", мелькнув в воздухе лаптями, грохнулся почками об пол.
– Лежи, мама, лежи. Сейчас я тебе покушать соображу.
Пётр с трудом поднялся, выставил палец в сторону сына.
– Не сын ты мне боле! Не сын!!
И выбежал на улицу.
Денис пожал плечами.
– Ну,... не сын, так не сын. Какие проблемы.
Мария, вытаращив глаза, сидела на лежаке.
– Я думала, он тебя убьёт...
– Не родился ещё тот, кто способен меня убить. Командуй, мам, что мне делать. Как тут эта печь растапливается?
– Не надо ничего, сынок, топить. Там, на припечке, горшок стоит, завёрнутый рушником. В ём каша с вечера.
Денис кормил мать, сидя с краю на лежаке, когда пришла Варвара Ильинична.