Чтение онлайн

— Приехали, граф, приехали!

Она улыбалась. Улыбка у нее была белозубая и хищная, но глаза оставались серьезными. Игра. Их старая игра. Тогда, три недели подряд, он был похищенным цыганами потомком древнего рода, выросшим в таборе и не знающим, что такое серебряные ложки. А она была цыганкой, которая знала все. Которая видела судьбу насквозь и никогда не ошибалась. Хорошая была игра. Легкая. Он принимал правила сразу, не задавая вопросов. Тогда это было легко.

Теперь он стоял перед дворцом, бывшим зубовским, как она сказала. Последний фаворит императрицы. Зубов. Екатерина построила ему сказку. Сын Екатерины эту сказку отобрал, но велел содержать в порядке. И его содержали в порядке, и Павла убили, и Александра сменил Николай, а потом другого Николая сменили Временные, а дворец все стоял и был в порядке. И вот теперь здесь была Лара.

— Зубовский, — повторил он. — А кто здесь теперь?

— Теперь здесь мы, — сказала Лара. И взяла его под руку. — Пойдем. Ты замерз. И ты все еще бледный после своего сна. Я велю дать тебе грогу. Или коньяку. Что ты хочешь?

— Я хочу знать, зачем мы здесь.

— Здесь — это где? В этой точке земли? Или в этой точке времени?

— И то и другое.

Лара остановилась на ступенях, обернулась к нему. Закатное солнце било ей в спину, и лицо ее было в тени, но он видел глаза.

— Ты хочешь знать слишком много, граф. И ты знаешь, что вопросы стоят дорого.

— Мне давно ничего не платили. Может быть, мне задолжали.

— Может быть. Но долги здесь принимаю я. И я решаю, когда их взыскивать.

Она отвернулась и пошла вверх по лестнице. Он пошел за ней. Камни были стерты тысячами шагов. Интересно, сколько людей поднялось по этой лестнице за сто лет. И сколько из них знали, зачем они поднимаются.

Внутри пахло воском, пылью и чуть-чуть — мышами. Но главное — воском. Где-то жгли свечи. Паркет отражал свет из высоких окон, и шаги звучали гулко, как в церкви. На стенах висели картины в тяжелых рамах — пейзажи, портреты, батальные сцены. Никто их не снял. Никто не сжег и не вынес на продажу. Это было странно и страшно, как если бы время здесь просто остановилось, присело отдохнуть и задремало.

— Хороший дом, — сказал он.

— Хороший дом, — согласилась Лара. — Его держат в полной готовности. Так и держат, представляешь?

— Готовности? А к чему готовятся?

— Вдруг Москва падет, и придется бежать? Одно из мест — это. Убежище. Тайная норка.

Она остановилась посреди зала и закурила новую папиросу. Спичка чиркнула громко, на весь зал. Серный запах перебил воск.

— Я позвала тебя, граф, потому что ты умеешь ждать. Ты научился. Ты ждал в очередях за хлебом, ждал на допросах, ждал, когда пройдет тиф. Ты ждал меня три года. Теперь подожди еще немного.

— Я не граф.

— Ты — граф, пока я так говорю.

Она выпустила дым вверх, к хрустальной люстре, которая висела над ними, как замерзший водопад. Люстра не горела, но от солнечного света в хрустале зажигались маленькие радуги.

— Пойдем, я покажу тебе твою комнату. И ты поспишь. На этот раз без снов.

— Сны приходят сами.

— Только если их приглашать. Ты их больше не приглашай.

Она взяла его под руку снова, и они пошли через анфиладу. Двери были распахнуты, и каждая следующая комната была похожа на предыдущую, и в то же время отличалась: здесь обивка на стенах была синей, там — зеленой, здесь часы в углу стояли, там — клавесин с открытой крышкой. Тишина была такая плотная, что он слышал, как в висках стучит кровь. Где-то капала вода, размеренно, с равными промежутками, как метроном.

Он смотрел на ее затылок, на черные волосы, собранные в низкий узел, на прямую спину, на то, как она ступает — уверенно, как хозяйка. Или как та, кто берет хозяйское, пока хозяев нет. Или хозяев уже никогда не будет. Кто знает, как оно все повернется.

Она остановилась перед дверью, последней в анфиладе, толкнула ее. Комната была небольшая, с окном в сад. Кровать была застелена свежим бельем. На столике — графин и стакан. И нигде ни пылинки. Дом ждал, действительно ждал, и дождался.

— Располагайся, граф. Кушать подано.

Тудух-тудум, тудух-тудум, тудух-тудум…

Он слышал перестук колес не обычным слухом, не ушами, а всем телом. Нет, звук был не так и силен, напротив, скорее, слаб, просто давненько он не ездил по железной дороге, особенно не ездил так: в спальном вагоне первого класса, в тишине и покое, без махорочного дыма, портяночно-лукового духа и народного устного творчества.

Даже просыпаться не хотелось.

Но он проснулся. Открыл глаза.

Двухместное купе, отделанное красным полированным деревом на медных винтах, стены, обтянутые зеленым бархатом, медный абажур настольной электрической лампочки, тяжелая пепельница, толстый хрустальный графин, зеркало…

Это был не сон. Он действительно куда-то ехал по железной дороге, и действительно в спальном вагоне первого класса.

Или всё-таки сон?

Напротив сидел человек лет тридцати, по виду — типичный земгусар, в форме, но без погон. Лицо приятное.

— Позвольте отрекомендоваться, — земгусар на секунду привстал с дивана. — Петр Архангельский, в прошлом — зауряд-врач, ныне же представляю Международный Красный Крест.

— Э-э-э… — он хотел ответить, но голос не слушался.

Пить надо меньше!

Пить надо!

Пить!

Последнее слово он, кажется, произнес вслух.

— Пить? Это можно, — голос бодрый, здоровый, звучный, чёткая артикуляция, спокойная интонация. Явно не пролетарская, нет. — Можно вызвать проводника, с чаем, можно сельтерскую, можно пива, а можно и шустовского коньяку. Что предпочтете, товарищ? — последнее слово было взято в кавычки, но кавычки особенные, не сразу и сообразишь, к чему поставлены, что означают.

Он задумался. Подобное — подобным, как учил Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Хохенхайм — имя, когда-то попавшееся ему в журнальной статье, понравилось своей звучностью, и он запомнил его.

— К-коньяку, — сказал он, слегка заикаясь. С чего бы это, он никогда не заикался прежде.

— Отличный выбор, — одобрил земгусар, встал теперь уже во весь рост (весьма невеликий), достал из шкафчика две стопки мальцевского стекла, а из баульчика — объемистую кавалерийскую флягу. Стопочки он поставил на столик, открыл флягу и ловко, выверенным движением, наполнил обе коньяком, не пролив ни капли. Практика!

Стопочки стояли на столе, подрагивая на стыках рельс, и мелкие круговые волны шли по поверхности жидкости то ли от центра к краям, то ли от краев к центру. Нет, не шли — стояли. Если это сон, то удивительно подробный.

Он, откинув одеяло, сел, опустил ноги на ковер, что лежал на полу. Первый класс, как в старые добрые времена.

Земгусар усмехнулся, поднял стопочку:

— Ваше здоровье, Александр Степанович! — и выпил коньяк как водку, залпом.

Он невольно последовал примеру, хотя обыкновенно пил коньяк неспешно.