Чтение онлайн

— Десятирублёвые монеты, чеканка девятьсот одиннадцатого года. Всего пять тысяч монет, на пятьдесят тысяч рублей, чистый вес сорок три килограмма. Это, разумеется, не вся помощь Фонда, это всего лишь доказательство серьезности намерений Фонда, — ровным, обыденным, даже скучным тоном объявил барон Магель, и поднялся, давая понять, что разговор окончен. Врангель тоже встал, чувствуя странную лёгкость во всём теле — будто с плеч свалилась гора, которую он таскал годами.

— Я провожу вас, — сказал он.

— Не стоит. Я найду дорогу, — гость направился к двери, но на пороге обернулся. — Передайте матушке, что я заеду к ней в Петербург. Непременно заеду. И скажите ей… скажите, что старый друг помнит ялтинские вечера и золотых грифонов. Она поймёт.

Он вышел. Следом за ним вышли его спутники, турок и негр.

Дверь закрылась. Врангель остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел, как сначала от Дворца отъехал чёрный автомобиль, а потом просто на бухту, на корабли, смотрел, пока луну не закрыли облака.

Генерал перевёл взгляд на шахматную доску. Фигуры стояли так, как их поставил Магель. Белые — в несомненной атаке. Врангель протянул руку и тронул белого коня. Тот был тёплым, будто хранил тепло человеческих пальцев. Или, может быть, своё собственное, тайное, лошадиное тепло — тепло сказочного существа, готового скакать хоть на край света.

Врангель смотрел на столбик золотых монет, стоявших на шахматной доске, словно новая, необычная фигура в игре, и ему казалось, что он видит сон. Очень странный, очень яркий и совершенно невозможный сон.

Десятирублевые монеты тускло поблескивали в свете лампы. На самой верхней можно было разглядеть профиль государя императора — того самого, чья держава рассыпалась в прах, чья семья убита, чьё имя теперь было знаменем для одних и проклятием для других. А золото лежало на шахматной доске, равнодушное к империям и революциям, к крови и слезам, к мечтам и разочарованиям. Оно просто лежало и тускло светилось собственным, внутренним светом.

Часы на камине пробили полночь. Где-то в бухте снова загудел пароход, и этот звук показался Врангелю голосом самой судьбы — глухим, тревожным, но в то же время обещающим что-то очень важное.

Он подошел к сундуку, тронул крышку. Здесь лежало пятьдесят тысяч рублей верной чеканки — пять тысяч монет с профилем императора, сорок три килограмма чистого золота. Лежало и ждало. Ждало, когда он решит — принять ли этот странный дар или отказаться, сочтя его дьявольским искушением.

Он вернулся к шахматному столику и долго смотрел на фигуры. Белые стояли хорошо. Очень хорошо. Магель был прав: позиция изменилась. И теперь надо было играть дальше — играть так, как умеют только настоящие игроки, до последней пешки, до последнего хода, до последнего вздоха.

Генерал протянул руку и передвинул крайнюю белую пешку на две клетки вперед. Почему бы пешке и не дойти до горизонта?

Часы пробили половину первого. В городе уже полчаса новы день — день, который мог стать первым днём новой жизни.

Врангель сел в кресло и закрыл глаза. Ему показалось, что он слышит плеск волн. Или это просто ветер шумел за окном? Или кровь стучала в висках?

Он не знал. Да и не хотел знать. Важно было другое: золото лежало в сундуке, позиция на доске стала выигрышной, а в душе, несмотря ни на что, жила вера в чудо. Та самая вера, без которой человек — всего лишь пыль на ветру истории. А с ней — все возможно. Даже то, что кажется невозможным. Даже победа. Даже жизнь. Даже мир, где корабли бегут по волнам не потому, что их гонит ветер, а потому что они хотят бежать.

Сведения оказались верными: в «Трёх пальмах» пахло кофе. Не тем пойлом из горелых жёлудей и ячменной трухи, которым последний год потчевали даже самых почётных завсегдатаев, нет, здесь стоял густой, маслянистый, сладостно-терпкий аромат кофейного зерна, прошедшего сквозь огонь, жернова и кипяток. Так пахла прежняя жизнь, та, что осталась где-то за перешейком, за холодными волнами времени, жизнь, в которой кофе был просто кофе, а не вожделенной мечтой.

В углу, у мраморного столика, двое офицеров — один в поношенном френче, другой при погонах инженерных войск — смаковали напиток с таким отрешённым видом, будто всю жизнь только и делали, что пили его. Лица их выражали нарочитую скуку: дескать, ничего особенного, в Петрограде, батенька, и не такой кофе пивали в «Норде». Но тонкие ноздри трепетали, а руки, обхватившие чашки, берегли тепло, точно живую душу.

Аверченко, войдя, остановился на пороге, втянул воздух и почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри, какая-то струна, давно уже отвыкшая звучать. Хорошо-то как, господи!

— Почём же нынче чашечка? — спросил он, подходя к стойке и стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Керим, хозяин заведения — турок с лицом лукавым и непроницаемым, с холёными усами, которые он подкрашивал сурьмой, — склонил голову к плечу. Глаза его блеснули.

— Гривенник серебром, Аркадий Тимофеевич, — сказал он с расстановкой, даже не моргнув. — Дешевле только даром.

— Давай даром, — легко согласился Аверченко, скидывая пальто на руки подскочившему мальчишке и направляясь к любимому столику у окна, за которым мутно-синело прохладное весенне море.

— Даром завтра, — привычно, как молитву, отчеканил Керим, протирая столик чистой, до скрипа накрахмаленной салфеткой. — Завтра приходите — даром дам.

— Ладно, — усмехнулся Аверченко, усаживаясь поудобнее и вытягивая уставшие ноги. — Ладно, Кэррол, понял. А в бумажках? В этих, в наших… звенящих?

Керим оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и наклонился к самому уху посетителя.

— Половинка колокольчика, — выдохнул он почти беззвучно. — И ни сотней меньше. Исключительно из уважения, Аркадий Тимофеевич. Как к столпу русской литературы.

Аверченко присвистнул сквозь зубы. Пятьсот рублей! За чашку кофе! Цена «хочешь, смейся, хочешь плачь», достойная его же собственных фельетонов. Но он уже знал, что закажет. И закажет не один кофе.

— Однако… — протянул он, пожевав губу. — Однако, Керим, ты бы ещё за рубль серебром попросил. Ладно, валяй. И круассан давай. Гулять, так гулять! Черт с ними, с колокольчиками, не в колокольчиках счастье.

Керим метнулся к стойке, и вскоре перед Аверченко уже стояла маленькая, толстостенная чашечка, до краёв полная чёрной жидкостью, увенчанной шапкой нежной, ореховой пены. Рядом на тарелке, прикрытый расшитой салфеткой, лежал круассан — золотистый, слоёный, с капелькой масла на хрустящем бочке. Откуда они здесь? Не иначе, ангелы пекут по ночам. Или черти.

Кофе оказался достоин своего аромата. Густой, горьковатый, с легкой кислинкой и бесконечным, тёплым послевкусием, он обжёг нёбо и пролился внутрь благодатным огнём. На мгновение Аверченко зажмурился. Вот оно. Прежнее. Утешительно, да. Но утешение это было с оглядкой, осторожное, словно погладить незнакомую собаку. Сейчас замечтаешься, начнёшь привыкать, расслабишься, поверишь в то, что жизнь налаживается, — а потом хлоп! И снова жёлуди, снова нехватки, снова неизвестность.