Двенадцать. Увядшие цветы выбрасывают (сборник)
Шрифт:
Без этого единства он терял всяческий смысл. И превращался в сплошной хаос.
Кстати, в этом положении вещей не было ничего бабского. Ничего от позерства, стенаний и цепляний за полу плаща. Для этого Стефка была слишком самодостаточна. Как уживалось в ней собачье и самодостаточное – знал лишь этот маленький бог… А Стефку это не волновало. Теперь вы можете себе представить, как она выглядела в глазах окружающих.
…Когда она, уже совершенно другая (как ей казалось), ехала в автобусе, распространяя вокруг давно забытые флюиды, а потом сидела на утреннем совещании, той Стефки-собаки уже не было. Мы застали ее в тот момент, когда женщина оказывается на перекрестке или считает, что стоит посреди трех или четырех тропинок.
Тут автор должен сделать некое «лирическое отступление»…
Стоять на раздорожье, на перекрестке ветров хотя бы раз в жизни приходилось каждому. Но пойти НОВОЙ дорогой – участь избранных. Таких, какой, возможно, была Жанна Эбютерн: ее последний шаг на коротком пути был неизведанным…
Скажем откровенно, Стефка не была в их числе. Хотя, как и все отчаянные женщины, живущие «на высоких оборотах», считала себя именно такой. Она думала, что теперь, когда ее маленький бог слез с кончика языка, подарив ей покой и освобождение, должна стать настоящей стервой, фатальной женщиной, которая никогда (о, больше никогда в жизни!) не наступит на те же грабли. Она представляла себя в кругу мужчин – разных, но единодушных в одном: в желании завладеть Стефкой, на худой конец – ее вниманием или хотя бы одной приветливой улыбкой. Бедная Стефка, она не знала, что суть никогда не меняется. «Стервой» нужно родиться, собакой – тоже… Но кто может знать, какая миссия лучше? Не нам судить об этом…
P. S.
Если наша героиня проявит желание – в чем автор не уверен (там видно будет), – она сама расскажет об обстоятельствах своей жизни. Когда сможет и захочет. Не будем принуждать ее к излишней откровенности.
К общему портрету можно лишь добавить, что у нянечки Дома творчества для одиноких актеров театра и кино были длинные вьющиеся волосы медного оттенка, почти прозрачные глаза, которые имели удивительную способность приобретать насыщенный голубой или синий цвет – в зависимости от погоды, времени суток и настроения. И неплохая фигура. Красавицей она не была. И немногие мужчины с первой встречи могли почувствовать ее особенный магнетизм. Для этого нужно быть гурманом…
Глава шестая
Пергюнт Альфред и другие жители
Рано утром, задолго до завтрака, Альфред Викторович, или, как его называли за глаза нянечки, Пергюнт Альфред, требовал свежее яйцо. Оно должно было быть еще теплым – только что из-под курицы. Поэтому Стефке приходилось прибегнуть к хитрости: тщательно стирать с инкубаторского яйца синюю печать и класть его на несколько минут в стакан с теплой водой, прежде чем на торжественно вытянутой руке внести, словно реликвию, желаемый продукт в комнату старика.
– Еще тепленькое! – произносила она коронную фразу, делая вид, будто только что вышла из курятника (которого, кстати, на территории приюта нет и никогда не было).
– О Маритана, моя Маритана!.. – воодушевленно напевал Альфред Викторович своим надтреснутым басом, и от этого благодарного пения Стефке всегда становилось неловко. – Голубка моя, снесла-таки дедушке яичко!
И она не понимала, к кому он обращается – к курице или к ней самой. Может быть, этот некогда знаменитый оперный бас действительно считает, что она, Стефка, способна нести яйца.
Альфред Викторович осторожно брал яйцо из ее руки, подносил к окну, рассматривал его на свет, и у Стефки в это мгновение замирало сердце: вдруг она не очень хорошо стерла печать?! После торжественного рассматривания яйца Пергюнт одобрительно цокал языком.
– Дитя мое, – обращался он к Стефке, – ты не представляешь, что принесла! Сядь-ка. Послушай…
Стефка нервно посматривала на часы, морщила носик и покорно пристраивалась на самом краю стариковской постели, всем видом давая понять, что времени у нее в обрез. Но Альфреда это не беспокоило. Картинным движением он забрасывал полу халата на плечо, словно бы это был плащ Дон Жуана или тога римского императора, и обращался к Стефке таким патетическим тоном, как будто выступал перед целой аудиторией.
– Ab ovo! Ab ovo! От начала, то есть от яйца! Так говорили латиняне. Семь тысячелетий назад наши пращуры ломали голову над тем, откуда появилась жизнь на Земле, как возникли вода, трава, небо, горы, леса и моря, звери и птицы. О, они имели потрясающую фантазию и воображение. Они искали аналогии. И кто-то (хотел бы я знать, кто именно!) заметил, что из этого небольшого неодухотворенного предмета, – «пергюнт» крутил яйцо на ладони перед Стефкиным носом, – рождается живое существо! Вот они и решили, что все, что существует вокруг, вышло из такого же яйца. Только очень-очень большого. А теперь обратимся к Древнему Египту…
«О Господи…» – вздыхала Стефка.
– Там, на знойных берегах Нила, – продолжал Альфред Викторович, – существует легенда про большую огненную птицу Вену, которая снесла огромное золотое яйцо, и когда оно раскололось – все и возникло! Египтяне до сих пор поклоняются этой птице. И почитают яйцо как священную реликвию. Похожая история есть и в китайской мифологии… А обрати-ка внимание на наши земли! Курочка Ряба! Ты слышала эту сказку, дитя мое?
Стефка утвердительно кивала головой и снова посматривала на часы.
– Но думала ли ты о том, что черная курочка с белыми пятнышками – символ ночного неба?! Она снесла яйцо!!! Золотое яйцо – символ жизни!
– Да, помню, – вяло откликалась Стефка. – «Дед бил-бил – не разбил, Баба била-била – не разбила…»
– А почему так, дитя мое, почему так?..
Стефка пожимала плечами. И Альфред Викторович удовлетворенно потирал ладони.
– Потому что все должно произойти в свое время! Вселенная должна была дозреть, как плод. Ничего не надо разбивать, дитя мое! Не нужно никакого насилия! Когда плод дозревает – он раскалывается сам! Маленькая мышка – символ природы. Хватило лишь незначительного движения ее хвостика. Всему свое время. Всему свое время… Яйцо – ничто, из которого рождается все! Разве это не гениально?
Стефка слышала эту тираду в разных интерпретациях сотни раз. Слушала, нервничала, подхватывалась, бежала дальше. Но сегодня слова Пергюнта подтвердили теорию, которая возникла в ее голове. И это было удивительно. Ведь Стефка и сама недавно почувствовала, как в ней, словно то яйцо, раскололся орешек. И раскололся именно тогда, когда «дозрел».
– Вижу, ты меня поняла, дитя мое! – рассмеялся Альфред Викторович.
– Я поняла, – серьезно ответила Стефка, и ей вдруг стало ужасно стыдно за то, что она нагревает яйцо в стакане. Даже на щеках проступил румянец.
– Теперь иди! – патетически промолвил оперный бас. – Я должен это выпить наедине. Как чашу Грааля…
Стефка знала, что когда придет в следующий раз, на подоконнике в лужице засохшего белка будет привычно лежать скорлупа. Но на этот раз она уберет все это без отвращения. Просто сделает свое дело. И еще она решила больше не хитрить со стариком, а пойти в село, договориться с какой-нибудь хозяйкой о настоящем свежем яйце…
Альфред продержал ее больше получаса. Собственно говоря, Стефка никуда не спешила. Просто ей хотелось поскорее обойти все комнаты, помочь тем, кто нуждался в помощи, разбудить к завтраку тех, кто еще не проснулся, проследить, выпиты ли таблетки и капли, принести графины с водой, полить цветы. После этого она обычно устраивалась в нижней комнате для персонала и читала книжку, пока кто-нибудь из жителей не нажимал кнопку вызова.