Чтение онлайн

Книжку ей удавалось читать урывками – престарелые «звезды» звонили беспрерывно. Чаще всего она делала вид, что не слышит, надеясь на их склероз.

Итак, Стефка вышла от Пергюнта в семь. Прошла коридором и остановилась у окна, где стояла большая банка из-под «Нескафе», забитая окурками. Вначале курить в помещении строго запрещалось, но потом курильщики устроили Директору «избиение младенцев» – в основном из-за того, что большинство актеров, даже те, что давно дышали на ладан, дымили как паровозы. Одним словом – богема!

Стефка забыла купить сигареты и поэтому осторожно, двумя пальцами, влезла в банку и вытащила оттуда более-менее пристойный окурок. «Плевать!» – подумала она и клацнула зажигалкой. На вкус бычок был омерзительным. В последнее время она начала много курить, особенно дома. Сидела у окна, смотрела на скучный однообразный пейзаж и дымила, думая о том, что, может быть, ей удастся умереть от рака легких – и как можно быстрее…

Итак, Стефка затянулась противным дымом и посмотрела в окно. И замерла. Еще никогда она не видела подобной красоты! Но удивила ее не сама красота насыщенной красками осени, а то, что она раньше ее не замечала! Желтые и красные – нереальные, инопланетные! – деревья в своей последней отчаянной попытке сохранить это буйство красок плотно прижимались друг к другу, создавая своими кронами насыщенное, словно написанное маслом, полотно. Ветер колыхал эту насыщенную, густую, как смолу, массу, и все перемешивалось, сдвигалось, а на красном фоне листвы проступали желтые или зеленые мазки. Складывалось впечатление, что тысячи сумасшедших невидимых художников выплескивали в воздух краску прямо из ведер, и она застывала, принимая контуры деревьев и бурых дорожек между ними.

Она не могла оторвать глаз от их работы, от пейзажа за окном, она жила в нем ровно столько, сколько дымился ее бычок… И за эти минуты все краски, которые она видела, впитались в нее настолько, что, казалось, все ее внутренности стали такими же разноцветными – сердце, печень, легкие, сосуды… Нет, не так. Это было больше, чем ощущение: она увидела себя – такой, какою была изнутри. Нет, больше: там, за окном, во всей роскоши своего существа раскинулась она сама – разноцветная Стефка, вспоротая острым ножом, как консервная банка. Вывернутая, как перчатка…

Пергюнт Альфред пил фальшивое яйцо, как «чашу Грааля». Осень медленно накатывалась на пригород. А Стефке нужно было сделать свой ежеутренний обход. Она бросила бычок в банку и пригладила волосы.

Нелегкое испытание – заходить к той, которая всегда сидела у окна в своем облезлом кресле-качалке. Качалка была похожа на израненного в боях генерала. На ней ни одного живого места – все в почерневших бинтах, изоляционной ленте. Но даже в таком неприглядном виде понятно: настоящий генерал, а не простой рядовой!

Та, которую тут называли пани Полина, сидела в нем спозаранку, и Стефке казалось, что она вообще никогда не ложится. Ведь даже уходя с работы домой поздно вечером, девушка видела в окне второго этажа этот неподвижный силуэт.

Пани Полина одновременно привлекала и отпугивала ее. Производя всяческие манипуляции в ее комнате, подметая полы и смахивая пыль, Стефка с любопытством посматривала на старуху и сразу же отводила взгляд, ибо натыкалась на встречный – острый и пронзительный. Эта женщина почему-то напоминала ей любимую актрису Аллу Демидову – такие же тонкие, сжатые губы, застывшие в иронической улыбке, высокий лоб, тонкая переносица… Ее голоса она почти никогда не слышала. Но была уверена, что в нем отсутствуют капризные интонации. Она даже представляла, как эта женщина могла бы читать стихи, избегая фальшивых интонаций и подвываний – всего того, что называется «школой». Однажды Стефка слышала, как Демидова читает ахматовский «Реквием» – без искусственного надрыва, одними нервами, без всякого фальшивого артистизма. Так, как он и был написан. Наверное, эта пожилая худощавая женщина была такой же – комком нервов и… возможно, сосудом с цианистым калием. По крайней мере, похоже…

Стефке ужасно захотелось обратиться к ней, но как это сделать, она не знала. С другими было проще: они сами заговаривали, по сто раз пересказывали одно и то же. А эта всегда молчала, намекая, что присутствие постороннего в ее комнате – нежелательно. Стефка старательно вытирала пыль на трельяже и посматривала на фотографии, висящие на стене. На одной – юный красавец в гриме Гамлета, на другой – мужчина во фраке с галстуком-бабочкой и моноклем в левом глазу, на третьей, самой маленькой, помятой – женщина… Фотокарточка желтая, потрескавшаяся, выгоревшая на солнце. Стефка решилась присмотреться повнимательней. Женщина на фотографии была светловолосой, с элегантной «холодной завивкой», в крошечной кокетливой шляпке с вуалькой, прикрывающей глаза. Она напоминала ангелочка с картины средневекового художника. Большой чувственный рот, взгляд из-под сеточки в «мушках» – с выражением детского удивления, приятная округлость обнаженных, прикрытых меховой горжеткой, плеч. Стефка бросила выразивший сомнение взгляд на сидящую у окна и снова посмотрела на фото. Ничего похожего! Даже если она сильно усохла – глаза и губы не могли так сильно измениться! И вообще, подумала Стефка, эта не могла быть такой ангелоподобной сахарной блондинкой – явно не ее стиль.

– Можно вас спросить?.. – осмелилась заговорить Стефка, и голос ее неожиданно охрип, как будто она простудилась. Пани Полина медленно развернулась к ней, и Стефка пожалела, что затронула ее. – Это вы? Вот на той фотографии?

Старуха качнулась, и кресло угрожающе заскрипело под ней. Стефке показалось, что это и был ответ – вот таким скрипучим суровым тоном. Но, к своему удивлению, минуту спустя она услышала совершенно ясный, полный сарказма голос:

– Я? Вы шутите?!

И вопрос, и тон, каким он был произнесен, не предполагали ответа. Стефка осеклась, завозила тряпкой по уже идеально чистой поверхности столика.

– Это – Леда… – Через достаточно долгий промежуток времени смилостивилась над Стефкой пани Полина. – Была такая актрисуля… но ты ее не можешь знать. Слишком молода…

– Леда? – повторила Стефка необычное имя.

– По крайней мере, она себя так называла. Леда Нежина. – Губы старой актрисы презрительно скривились. – Леда и Лебедь… В этом словосочетании чувствуется что-то вульгарное, вам не кажется?

Стефка ничего не поняла, но чтобы угодить, кивнула головой.

– Хочешь знать, почему я ее тут повесила? – продолжала пани Полина. – Чтобы не умереть раньше времени!

Стефка, которая начала приводить в порядок подоконник, удивленно замерла. Она интуитивно почувствовала, что расспрашивать не надо, что высказанная вслух заинтересованность только отпугнет старуху, которую нужно просто слушать. И желательно – молча. Стефка уже заметила, что та никогда не выходит ни к корреспондентам, которые иногда наведываются сюда, чтобы написать слезоточивый материальчик в газету, ни к другим «данайцам», приносящим дары в этот приют.

Стефка остановилась перед креслом-качалкой и молчала. Пани Полина посмотрела на фотографию и усмехнулась:

– Меня бодрит, когда я смотрю на нее. Это – как укол. Или пощечина: вот кажется, что уже ничего не чувствуешь, все будто в тумане… А посмотришь туда, на стену, встрепенешься и подумаешь почти с нежностью: «Черта лысого! Чтобы Эдит Береш ушла раньше какой-то там Леды? Не дождавшись ее некролога? Не бывать этому!»

– А кто это – Эдит Береш? – встрепенулась Стефка.

Но старуха, поджав губы, снова повернулась к окну и качнулась в своем скрипучем кресле. Как отрезала. Дала понять, что разговор закончен.

Стефка еще немного покрутилась по комнате, поелозила тряпкой там, куда раньше и не заглядывала. Еще раз окинула любопытным взглядом фигуру в кресле у окна. Заметила, что подлокотники покрыты зазубринами, от которых халат актрисы изрядно истрепался. «В следующий раз принесу изоляционную ленту…» – решила Стефка. Ей понравилось быть доброй. И она гордилась, что эта странная пожилая женщина заговорила с ней. И голос у нее оказался именно таким, каким Стефка его и представляла…