Чтение онлайн

– На казенном бензине? – съехидничала Стефка.

– Это не твое дело! Садишься или нет?

Стефка с тоской посмотрела на дорогу, уже погруженную в сырую вечернюю мглу: минут двадцать нужно идти до остановки, еще сорок – ехать в метро…

– Снова будешь за коленки хватать, как дед?

– Не буду. Дашь пятерку – не буду!

– Ого! – возмутилась Стефка.

– С чужих беру двадцатку! Так что садись, пока не передумал.

И Стефка села.

«Газик» сдвинулся с места и медленно, как навозный жук, пополз по раскисшей трассе. Стефка прикрыла глаза. Ноги ее гудели, словно камертон, отзываясь на какофонию сегодняшней суеты. Она знала, что они будут гудеть, пока не залезет в теплую ванну. Раньше, когда она не работала, такого, конечно, не было. Она лежала дома с книжкой или сидела в последнем ряду на репетиции, которую проводил муж, пока он не говорил: «Иди домой, не жди. У меня потом еще куча дел!» «Куча дел» заканчивалась обычно под утро, когда измученная Стефка проигрывала в своем воображении все сцены собственной казни – от отрубания головы в «Марии Стюарт» до замуровывание живьем в стене в «Аиде».

– Чего загрустила? – услышала голос Славика.

– Просто устала…

– Конечно, эта работа не для таких, как ты. Зачем тебя вообще сюда понесло? Я хоть живу неподалеку… Кстати, можем днем, когда пергюнты спят, забежать на полчасика. У меня куча кассет, видик, музон разный… Ты ж птичка вольная, насколько я знаю. А организм, наверное, требует своего…

– Требует… – созналась Стефка, которая решила теперь всегда говорить правду, – но не от тебя.

…Лес закончился, и машина выехала на дорогу, по обеим сторонам потянулись ровные ряды высоких сосен, вдали затрепетали блуждающие огни большого города. На дне пустого Стефкиного сердца звякнула монетка круглой луны, которая висела в окне «газика».

Этот звон рикошетом отозвался в мозгу, перекатился в такой же пустой желудок, пронзил почки, печень и другие имеющиеся внутри оболочки внутренности. Такое теперь происходило с ней достаточно часто.

– Замерзла? – спросил водитель, заметив, как она вздрогнула. Оторвал одну руку от баранки и похлопал ее по колену. Не почувствовав никакого встречного отклика, поспешил снова схватиться за руль: «Подумаешь, Снежная королева!»

Но, слава богу, довез до самого подъезда, взял пятерку, еще раз без особого энтузиазма предложил поехать в ночной клуб и покрутил пальцем у виска, глядя ей вслед.

Дома Стефка залезла в вожделенную теплую ванну с книгой в руках. Она любила читать в ванной, подолгу нежась в воде. На этот раз она едва удерживала здоровенный том, который когда-то, готовясь к экзаменам, приобрела на книжном рынке – «Энциклопедия советского кино». Книга была старая, допотопная, страницы в желтых пятнах. Никому не нужная книга…

Не особенно церемонясь, Стефка начала листать ее влажными руками. Буква «Б»… Пропустив страниц десять и уже утратив всяческую надежду, она наконец-то наткнулась на это имя – Береш. Эдит Береш. Начала читать.

«Береш Эдит (г. р. – 1914, год смерти – не известен) – актриса театра и кино. После оглушительной славы в 30-х годах была репрессирована (1947 г.). Восстановлена в правах в 1953-м. В кино больше не снималась, посвятив себя театру. После 1960-го завершила театральную карьеру, занявшись преподавательской деятельностью. В середине семидесятых (по неподтвержденным данным) эмигрировала в США. Фильмография…»

Дальше шел перечень неизвестных Стефке и давно забытых кинолент.

Итак, Эдит Береш – не выдумка. Она действительно существовала, и пани Полина, наверное, хорошо ее знала. Интересно было бы расспросить… И Стефка снова начала листать дурацкий словарь, в котором скупые сведения об актерах перемежались со скучными статьями о достижениях советского кинематографа.

Возле имени Эдит Береш не было фотографии, зато под справкой о Леде Нежиной красовался тот же снимок, что висел на стене у обеих жительниц Дома.

«Нежина Леда (псевдоним), наст. имя – Ольга Снежко (г. р. – 1919). Народная артистка СССР, заслуженный деятель искусств, в середине 60-х – депутат горсовета. Дочь известного политического деятеля Якова Снежко. В театре воплотила незабываемые образы советской женщины-труженицы, хотя кинозрителю больше запомнилась в ролях характерного плана…»

…Исследователи паранормальных явлений ищут параллельные миры. Настраивают металлические рамки, которые вертятся в их дрожащих руках, приобретают дорогостоящую аппаратуру, чтобы выловить некие потусторонние сигналы. В действительности же параллельные миры совсем рядом. И для того, чтобы наблюдать за ними, не нужна никакая техника. Каждый человек живет в своем собственном мире, движется по своей прямой. И если эти прямые неожиданно пересекаются – это происходит где-то наверху, и только благодаря тому, что, как сказал Галилей: «Земля вертится!» – или же вследствии теории Лобаческого, ведь параллельные прямые пересекаются в искривленном пространстве…

Пятый постулат Евклида о параллельных линиях, которые НИКОГДА не пересекаются, пытались опровергнуть только четыре математика (это случилось в XIX веке): в Германии – Гаусс, в Украине – Швейкарт, в России – Лобачевский, в Венгрии – Больяи. Но первый испугался своих выводов и спрятал их в стол, исследования второго об «астральной геометрии» не получили должного признания, третьего предали анафеме, а четвертый погиб на дуэли…

Мир легче воспринимать в плоской проекции. Осознание его многомерности способно свести с ума. В многомерном мире параллельные линии лишены контроля, они способны переплетаться, запутываться и вообще выделывать такие вензеля, от которых… монетка луны срывается с неба и создает болезненный рикошет.

Когда мир лежит в одной плоскости, как на ладони, – жить намного проще. Тогда все высказанное вслух не приобретает никакого другого смысла, кроме того, что был выражен. В многомерном же мире – во всей его необъятности – слова утрачивают всякий смысл, они – ничто. И если Слово есть Бог, это означает, что Слово – это молчание. Ведь никто же не слышал ЕГО голоса!

Так или примерно так думала Стефка, лежа в ванной. В последнее время ее часто охватывали подобные не совсем понятные даже ей мысли. Скорее всего, ими она старалась отвлечься от других… Так тяжелобольной мечется в постели, чтобы найти то положение, при котором боль в теле хоть ненадолго уменьшится. А Стефка предавалась вот таким мыслям. Ощутив себя линией, прочерченной на бумаге, она четко представила рядом другие такие же линии, которые существовали автономно. И ей ужасно захотелось нарушить этот стройный чертеж, смешать все в одну кучу, в клубок – вопреки всем скучным законам евклидовой геометрии.

Но эти параллельные линии могли пересечься только в иллюзорном мире. В том, в котором жила Стефка-собака… И какая-то неизвестная ей Эдит Береш, и та, что «умерла в цветах», – Леда Нежина, юная и прекрасная…

Напротив нашего Дома – через дорогу и немного слева – стоит маленькая часовня. Мне туда не дойти. Я смотрю на нее из окна. Этого достаточно. Каждое утро во дворик часовни приходит монахиня с полотняным мешочком. Она становится посреди заасфальтированной площадки и начинает кормить голубей. Монахиня высокая и худая. Когда ветер развевает ее черный плащ, кажется, что он надет на длинный бестелесный посох. Она достает из мешочка горсть хлебных крошек и бросает себе под ноги. Сначала это зрелище развлекало и даже умиляло меня, пока в какой-то момент картина не изменилась, я увидела ее в другом свете: черная фигура в окружении тысячи серых крыс, которые копошатся у ног. Казалось, еще секунда – и они начнут карабкаться на нее, норовя достичь бледного белого лица, плотно окантованного черным платком. Меня стошнило. Я не люблю голубей. Почему возникло это отвращение к мирным упитанным существам? Когда у меня возникают подобные вопросы, я машинально отталкиваюсь ногой от пола и взлетаю в своем кресле-качалке вверх, чтобы как следует растрясти застоявшийся мозг. Итак, голуби… Голуби… «Голубка мира»…

…Эдит Береш двадцать «с хвостиком», и она впервые едет в Париж, потому что Верховный во всеуслышание назвал ее «голубкой мира»…

Правда, на голубку я совсем не похожа! Но не отказываться же из-за этого от Парижа? Кто же откажется побывать на родине своих предков?

На мне белый костюм из джерси, который шили «всем миром», руководствуясь модными (слегка устаревшими) зарубежными журналами конца 20-х. Длинная узкая юбка, длинный пиджак, который должен как следует прикрывать задницу, роскошный воротник… И все равно, придирчиво осматривая мою полностью задрапированную фигуру, портниха Мотя трагически вздыхает: «Ты слишком сексуальна… Это мне с рук не сойдет…» Она волнуется. Еще бы! На меня, то есть на результат ее мастерства, будет смотреть Франция – колыбель моды и изысканности. В моем чемодане лежит еще один вечерний наряд – платье-монстр из тяжелого синего бархата. Надеюсь, надеть его мне не придется, обойдусь тем, что есть.