Чтение онлайн

– Улики не здесь, они в сьетче Табр, далеко на юге, но...

– Это уловка!
– задохнулся от гнева Гурни, и его рука плотнее сомкнулась вокруг горла Джессики.

– Нет, не уловка, - в голосе Пола прозвучала такая печаль, что сердце Джессики дрогнуло.

– Я видел сообщение, перехваченное у агента Харконненов, - заявил Гурни.
– В нем прямо говорилось...

– Я тоже видел его. Мой отец показал мне его однажды ночью и объяснил, что это трюк Харконненов, чья цель - заставить его подозревать женщину, которую он любит.

– Айях!
– пробормотал Гурни.
– Ты не...

– Спокойно, - остановил его Пол. Монотонная холодность его слов таила в себе такую твердость, какую Джессике не приходилось слышать ни в чьем другом голосе.

"Он владеет Великим контролем", - подумала она.

Рука Гурни на ее шее дрогнула. Кончик ножа у ее спины неуверенно шевельнулся.

– Чего ты не слышал, так это рыданий моей матери в ту ночь, когда она потеряла своего герцога.
– Голос Пола звучал по-прежнему ровно.
– И ты не видел, как в глазах ее разгоралось пламя, когда она говорила об убийцах Харконненах. Чего ты не помнишь, так это уроков, полученных тобой в харконненских темницах. И ты еще говорил, что гордишься дружбой с моим отцом! Видно, ты не понял разницы между Харконненами и Атридесами, если не можешь отличить запах харконненской стряпни по особенной, свойственной лишь ей вони?! Неужели ты не постиг того, что верность у Атридесов покоится на любви, тогда как у Харконненов - на ненависти? Неужели тебе не ясен механизм этого предательства?

– Но ведь Уйе...
– пробормотал Гурни.

– Улики, которыми мы располагаем, - говорил Пол, - это письмо, написанное его собственной рукой, в котором он сам сознается в своем предательстве. Я клянусь тебе в этом своей любовью к тебе, которая будет гореть во мне даже после того, как я увижу тебя на этом полу мертвым.

Слушая своего сына, Джессика восхищалась его мудростью, внутренней силой и самоконтролем.

– Мой отец обладал чутьем на людей. Он редко кого одаривал своей любовью, но никогда не ошибался. Слабость его заключалась лишь в неверном понимании ненависти: он думал, что тот, кто ненавидит Харконненов, не может его предать, - Пол посмотрел на мать.
– Она знает об этом. Я передал ей слова отца о том, что он никогда в ней не сомневался.

Джессика почувствовала, что теряет контроль над собой, и закусила губу. Видя твердость Пола, она понимала, чего стоят ему эти слова. Ей хотелось подбежать к нему, спрятать его голову у себя на груди, чего она никогда не делала раньше. Но рука на ее горле перестала дрожать, и острие ножа на ее спине снова сделалось спокойным.

– Одна из самых ужасных минут в жизни ребенка, - продолжал Пол, - это та, когда он обнаруживает, что его отец и мать - существа из плоти и крови, любящие друг друга той любовью, которую ему не дано испытать. Это огромное потрясение в его жизни, когда, он вдруг осознает свое одиночество и раздвоенность. Но мгновения эти несут в себе свою правду, и от этого не отмахнешься. Я слышал моего отца, когда он говорил с моей матерью. Она не предательница. Гурни.

Джессика обрела наконец голос:

– Гурни, отпусти же меня.
– В ее словах не было особой интонации, ничего, чтобы могло бы подействовать на волю Гурни, но руки его разжались. Она подошла к Полу и остановилась перед ним, не прикасаясь к нему.

– Пол, - сказала она.
– Эта Вселенная дарит нам и другие откровения, Я вдруг поняла, как пользовалась тобой, чтобы направить тебя по избранному мною пути... пути, который я вынуждена была выбирать - если это только может служить извинением - из-за полученного мною воспитания.
– Она судорожно вобрала в себя воздух и посмотрела сыну прямо в глаза.
– Пол... теперь я хочу, чтобы ты сам выбрал дорогу к своему счастью. Твоя женщина женщина пустыни, женись на ней, если ты этого желаешь. Сделай это и не смотри ни на кого и ни на что. Я тебя...

Увидев, что взгляд Пола устремился мимо нее, она обернулась.

Гурни стоял на том же самом месте, но нож его был вложен в ножны, а плащ на груди распахнут, обнажая гладкую серую ткань стилсьюта того типа, какие контрабандисты выменивают близ сьетчей.

– Вонзи свой нож сюда, в мою грудь, - пробормотал Гурни.
– Я говорю: убей меня, и покончим с этим. Я обесчестил свое имя! Я предал своего герцога! Что ж, лучше всего...

– Замолчи!

Гурни непонимающе посмотрел на Пола.

– Застегни плащ и перестань строить из себя дурака!
– оборвал его Пол.
– Хватит с меня глупостей на сегодня.

– Говорю тебе, убей меня!
– в гневе закричал Гурни.

– Ты знаешь меня достаточно хорошо, - сказал Пол.
– Не считай меня круглым идиотом! Неужели я должен вот так, за здорово живешь, расправиться с человеком, который мне нужен?

Гурни посмотрел на Джессику и проговорил жалобно и умоляюще, что было ему совсем не свойственно:

– Тогда вы, моя госпожа, пожалуйста... убейте меня.

Джессика подошла к нему и положила руку ему на плечо.

– Гурни, почему ты считаешь, что Атридесы должны убивать тех, кого они любят?
– мягким жестом она запахнула плащ у него на груди.

Гурни бессвязно бормотал:

– Но я...

– Ты думал, что защищаешь память герцога, - договорила она, - и я чту тебя за это.

– Моя госпожа, - прошептал Гурни. Он уронил голову на грудь, изпод его опущенных век катились слезы.

– Будем считать все, что случилось, минутным недоразумением, возникшим среди друзей, - в ее голосе Пол услышал успокаивающие интонации.
– Все кончено, и мы должны быть рады тому, что оно никогда больше не повторится.

Гурни посмотрел на нее блестящими от слез глазами.

– Тот, прежний, Гурни Хэллек, которого я знала, с одинаковым искусством владел и ножом, и бализетом, - проговорила Джессика.
– Его игра на бализете восхищала меня как ничья другая. Неужели Гурни Хэллек не помнит, как я часами с восторгом слушала его, когда он играл для меня? Бализет все еще у тебя, Гурни?

– У меня есть новый, - сказал Гурни.
– Я взял его на Чузуке, ладный инструмент. Звучит, как настоящая Варота, хотя клейма на нем и нет. Я думаю, что он сделан учеником Вароты, который...
– Он вдруг оборвал себя.
– Что-то я разболтался не в меру, моя госпожа. Все это глупости...

– Это не глупости, Гурни, - возразил ему Пол.

Он подошел, встал рядом с матерью и посмотрел Гурни прямо в глаза.

– Не глупости, если это доставляет радость людям. Я очень хотел бы, чтобы ты сейчас сыграл для нас. С планом битвы можно и повременить. Мы все равно не начнем ее раньше завтрашнего дня.

– Я... я пойду возьму в коридоре свой бализет, - Гурни обошел их и скрылся за занавесями.

Пол положил руку на руку матери и почувствовал, что та дрожит.

– Все прошло, мама, - сказал он.

Не поворачивая головы, она взглянула на него уголком глаз:

– Прошло?

– Конечно, Гурни...

– Гурни? Ах, да...
– она опустила глаза.

Занавеси разошлись, и вошел Гурни с бализетом. Избегая смотреть им в глаза, он принялся настраивать его. Драпировки на стенах глушили эхо, делая звучание инструмента мягким и интимным.

Пол подвел мать к подушкам и усадил ее так, чтобы спиной она опиралась о толстые ковры на стенах. Внезапно Пола поразило то, какой постаревшей она выглядит с иссушенным пустыней лицом, с морщинами в уголках синих глаз.