Чтение онлайн

— Варвара? — повторил я громче. Голос прозвучал резко, почти грубо. Я услышал это сам и удивился. Я не повышаю голос. Никогда. Это ниже моего достоинства.

Света замолчала на полуслове. Максим замер с телефоном у уха.

— Что? — спросил он.

— Она не отвечает, — сказал я и встал. Тело двигалось само, без моего участия. Я еще не понял, что происходит, но ноги уже несли меня к двери.

Максим нахмурился. В его глазах мелькнуло то самое выражение, которое я видел у него в первый день, когда он задерживал меня у нас в квартире. Профессиональная настороженность.

— Может, она просто… — начал он.

— Она не отвечает, — повторил я. — И я… — я запнулся. Сказать это вслух было все равно что признать свое поражение. — Я не слышу ее.

— Что значит «не слышишь»? — Света встала. Ее лицо, еще минуту назад расслабленное, побледнело.

— Я не слышу ее мыслей, — произнес я медленно, будто пробуя слова на вкус. — Вообще. Как будто… как будто ее нет.

В коридор мы влетели одновременно. Максим рванул к двери туалета, я следом. Моя ладонь легла на дверь, но я не стал ее ломать — не сразу. Я просто прижался лбом к холодному дереву и закрыл глаза, пытаясь нащупать ту нить, которая связывала меня с Варварой.

Тишина.

Не та тишина, когда человек молчит или спит. Та, когда его нет. Вообще.

— Варя! — Максим забарабанил кулаком. — Варя, открой!

Я слушал. Я вслушивался в каждый звук, в каждое колебание воздуха за этой проклятой дверью. Вода капает. Вентиляция гудит. За окном шум города. И ничего больше. Ни дыхания. Ни сердцебиения. Ни мысли.

Я не стал ждать. Я положил ладонь на замок и просто… убрал его. Просто сделал так, будто его никогда не существовало. Дерево жалобно скрипнуло, и дверь распахнулась.

Туалет был пуст.

Я знал это еще до того, как мы вошли. Чувствовал пустоту, как чувствуют холод в выбитом окне. Но увидеть это своими глазами… Узкое окно под потолком распахнуто настежь. Занавеска, которую Варвара повесила в прошлом месяце, потому что «надоело смотреть на голую стену», бешено хлещет на ветру. На подоконнике — ее сумочка. На полу, закатившись под батарею, помада. Цвета осенней розы.

Света ахнула. Я услышал этот звук, но он был откуда-то издалека, будто меня накрыло толщей воды.

Я стоял посреди маленькой, тесной комнаты и смотрел на пустое окно. И впервые за четыре тысячи лет я не знал, что делать.

Не знал.

Это было так незнакомо, так неправильно, что на секунду я просто замер, потерявшись в собственной беспомощности. Я, Камиль, философ, ставший джинном. Я, видевший падение Вавилона и расцвет Рима. Я, чья магия могла превратить реальность в желе и обратно. Я стоял и смотрел на дыру в стене, через которую какой-то смертный утащил у меня из-под носа единственную хозяйку, которая не пыталась меня использовать.

Внутри меня что-то оборвалось.

Не пуповина, связывающая меня с хозяйкой. Она и так уже была перерезана. Что-то другое. Что-то, о существовании чего я не подозревал последние четыре тысячи лет.

Страх.

Не тот страх, когда боишься наказания или новой шкатулки. Настоящий, липкий, животный ужас перед тем, что может случиться с ней. С этой смешной, упрямой женщиной, которая не могла загадать желание, потому что была слишком счастлива, чтобы чего-то хотеть.

Я поднял руку.

Воздух вокруг меня загустел, замерцал. Где-то в глубине, в тех слоях реальности, которые смертные не видят и не чувствуют, начала собираться сила. Не та, которой я исполнял дурацкие желания. Другая. Та, которую я не использовал со времен… я даже не помнил, со времен чего. Та, которая могла сравнять этот район с землей, если я не остановлюсь.

— Камиль, стой!

Чья-то рука сжала мое плечо. Грубо, по-человечески сильно. Я рванулся было, чтобы стряхнуть ее, но знакомый, хрипловатый голос прозвучал снова:

— Стой, я сказал! Мы найдем ее. По нормальному найдем. Не надо… не надо того, о чем ты сейчас думаешь.

Я обернулся. Максим стоял рядом, вцепившись в мое плечо. Его лицо было бледным, глаза темными, но взгляд твердым. Он не боялся. Или боялся, но не показывал. Я уважал это качество в нем. С первого дня.

— Ты не понимаешь, — голос мой звучал глухо, чужим. Я не узнавал его. — Если с ней что-то случится… я…

Я не договорил. Потому что сам не знал, что хотел сказать. Не смогу? Не прощу? Или то, что пришло мне в голову сейчас, было страшнее любого наказания: я не хочу снова остаться один. Не после того, как узнал, каково это — быть среди живых.

— Сможешь, — перебил Максим. Он говорил тем тоном, каким, наверное, успокаивал свидетелей и жертв. Спокойно, твердо, без тени сомнения. — Сможешь, потому что она жива. Потому что он не стал бы ее убивать. Ему нужно что-то другое. А значит, у нас есть время.

Я смотрел на него. В его словах была логика, которой я не мог возразить. Если бы этот человек хотел убить, он сделал бы это там, в туалете. Не стал бы возиться с бессознательным телом, тащить через окно, рисковать. Значит, ему нужно что-то другое.

— И мы используем это время, — закончил Максим. — С умом.

Я опустил руку. Сила, уже готовая выплеснуться наружу, медленно, неохотно ушла обратно, в те глубины, откуда я ее достал. Воздух в комнате перестал дрожать. Света, стоявшая в дверях, выдохнула — я даже не заметил, что она задержала дыхание.

— Света, — Максим повернулся к ней. — Ты знаешь, что это за здание? Куда ведет эта лестница? Откуда можно было попасть в вентиляцию?

Света сглотнула. Ее лицо было белым как полотно, руки тряслись, но она взяла себя в руки. Я видел, как она пересиливает страх ради нас. Эта женщина была сильнее, чем казалась.

— Там… там внутренний двор, — голос ее дрожал, но слова были четкими. — И выход на старую пожарную лестницу. Она ведет в переулок… за домом. Я думала, ее заварили еще в прошлом году, но…

— Значит, нет, — Максим уже доставал телефон, набирал номер. — Так, слушайте меня. Света, остаешься здесь, на случай если она вернется или позвонит. Камиль…

Он посмотрел на меня. В его взгляде было то, что я редко видел в глазах смертных: не страх перед моей силой, не желание ее использовать, а… уважение. Равного к равному.