Чтение онлайн

— Да.

Я вернулась на кухню, Максим пошёл за мной следом и сел на табурет у стола. Я снова взяла нож, продолжая нарезать грибы. Он смотрел, как я кладу кусочки шампиньонов в сковороду, где уже шипела нарезанная курица.

— Варь, — сказал он тихо.

— Ммм?

— Волнуешься за него?

Я замерла с лопаткой в руке. Шипение масла, запах лука и чеснока, который я добавила минуту назад, внезапно начал раздражать.

— Да. — призналась я. — Хотя знаю, что он… ну... он в итоге будет в порядке. Камиль столько всего пережил, что наша истерика для него как лёгкая простуда. Но раньше он даже когда со Светой ругался, просто уходил на балкон и саркастично комментировал прохожих. А тут…

— А тут ушел в себя, — закончил Максим,

Я кивнула.

Картофельная запеканка — штука простая. Всего то нужно выложить слоями картошкк, курицу, грибы, лук, залив все это смесью из сметаны с яйцом и немного сыра сверху. Я делала её часто, особенно когда хотелось чего-то уютного, сбивающего тревогу. Но сегодня процесс успокаивал меньше обычного.

Максим сидел молча и не мешал. Это вообще редкое качество — просто быть рядом, когда не нужно разговоров и утешений.

Я поставила запеканку в духовку, выставила таймер на сорок минут и вытерла руки о тряпку.

— Варь, — вдруг сказал он. — А у тебя краски есть?

Я удивлённо посмотрела на него.

— Какие краски?

— Да любые.

— Ну, есть, наверное, — я пожала плечами. — на полке в гостиной глянь, там Светкины коробки стоят. А тебе зачем?

Максим улыбнулся хитрой, мальчишеской улыбкой, которая совсем не вязалась с его усталым лицом.

— Кажется, я придумал, как выкурить нашего философа.

Я замерла.

— В смысле?

— А в прямом, — он встал, чмокнул меня в щеку и направился к выходу из кухни. — Ты пока за салат отвечай. А я развлекусь.

— Макс! — окликнула я, но он уже скрылся в гостиной.

Я пожала плечами и взялась за огурец. Эх, все мужчины как дети. Вечно у них какие-то тайны.

Минут через десять, когда я уже нарезала помидоры и заправляла салат оливковым маслом, из гостиной раздался крик Камиля, резко срывающийся на визг. А потом он разразился таким отборным матом, который заставил бы покраснеть даже грузчиков на оптовом рынке. Настоящий, русский, отборный мат!

Я выронила нож и вылетела из кухни.

Гостиная предстала моим глазам в несколько сюрреалистичном виде.

Посреди комнаты на ковре стояла шкатулка, которую теперь узнать можно было с трудом. Крышка и бока пестрели нелепыми, яркими розовыми цветочками. Кто-то явно без художественного образования, но с большим энтузиазмом, разукрасил её акрилом. Круглые серединки, лепестки-закорючки, кляксы и потеки. Кое-где розовый смешался с красным, где-то с синим, создавая абстрактные разводы, достойные кисти шимпанзе в приступе вдохновения.

Рядом со шкатулкой на ковре сидел пухлый, рыжеватый… хомяк. Он был неподвижен, только нос его нервно подрагивал, да маленькие лапки, казалось, сжимались в кулачки.

Из шкатулки вырывался густой, фиолетовый дым, пахнущий оскорбленным самолюбием и чем-то жженым.

— … твою … за ногу … в … розовый … я тебе … через четыре тысячи лет … — неслось из глубины артефакта.

А потом рядом со шкатулкой появился Камиль. С растрепанными волосами и глазами, полными такого бешенства, что я невольно отшатнулась. Он сжимал в руке тряпку, которой, судя по пятнам на пальцах, только что пытался оттереть розовое безобразие. На его идеальной рубашке красовался ярко-розовый отпечаток ладони.

Максима в комнате не было.

Я перевела взгляд на хомяка. На его круглых щеках, кажется, застыла улыбка. Человеческая. Чуть нагловатая. Такая... характерно участковая.

— Макс? — прошептала я.

Хомяк моргнул. И кивнул.

У меня подкосились колени. Я опустилась на диван, чувствуя, как мир снова, в который уже раз, съезжает в кювет.

— Он разрисовал мою шкатулку! — прошипел Камиль, сверкая глазами на грызуна. — Моя шкатулка… моя… — его голос дрогнул от непередаваемой боли, — …в розовых ромашках!

Хомяк на это только пожал пухлыми плечиками, всем своим видом демонстрируя, что Камиль сам виноват.

— Ты! — Камиль сделал шаг к нему, но хомяк ловко отпрыгнул и забился под кресло.

— Камиль, — я наконец обрела голос. Только звучал он тонко, на грани истерики. — Ты превратил Максима в хомяка?

— Он разрисовал мою шкатулку!

— Это я уже слышала! — рявкнула я, чувствуя, как терпение лопается. — Это не повод превращать моего парня в грызуна! Немедленно верни его обратно!

Камиль сверкнул глазами. Его грудь тяжело вздымалась, а пальцы сжимали тряпку так, что побелели костяшки пальцев. Секунду он сверлил меня взглядом, полным праведного возмущения, а потом перевел его на хомяка. Тот по прежнему сидел под креслом. С самым невинным видом на морде, на которое только способно пушистое создание.

— Камиль! — снова рявкнула я. — Верни его! Живо!

Джинн шумно выдохнул. Потом, с видом мученика, щелкнул пальцами.

Под креслом вспыхнул золотистый свет. Хомяк сначала моргнул, потом чихнул. И начал стремительно расти. Сначала вытянулось тело, потом его лапки превратились в руки, хвост исчез. Через секунду из-под кресла донеслось тяжелое дыхание. Затем раздался треск дерева. Кресло, потеряв устройчивость, не выдержало, накренилось и с глухим стуком завалилось набок, открывая взгляду Максима.

Он лежал на боку с красным от гнева лицом и взъерошенными волосами, и определенно был человеком. И, слава всем богам, одетый. А то с Камиля станется отомстить подобным образом.

Максим медленно сел, отряхивая штаны от несуществующей пыли, потер переносицу и уставился на Камиля.

— Другого варианта вытащить тебя из шкатулки, а с ней и из депрессии, я не видел, — сказал он спокойно. — Ты там еще неделю бы сидел, пока девочки тут себе нервы треплят.

— И что?! — Камиль скрестил руки на груди, всем видом изображая оскорбленную добродетель.

— А то, — Максим встал, поправил воротник и посмотрел на джинна в упор. — Ты лучше скажи, какого ляда ты в депрессию впадать надумал, а? Все ж вроде хорошо закончилось. Сережка идет на поправку, Варька героиня.

Камиль насупился.

— Не твое дело.

— Мое, — жестко сказал Максим и подошел к джинну почти вплотную. — Мы тут за тебя переживаем, пока ты... — он оглядел Камиля с головы до ног, — ...из себя обиженную непонятно на что добродетель изображаешь. Светка вон который день переживает, места себе не находит. А ты в шкатулку залез и молчишь, несчастный ты наш бессмертный. Непонятый всеми.