Чтение онлайн

Джек Кеннеди, который питал особую слабость к тайной деятельности любого рода, в итоге смирился с идеей убийства Кастро, но вновь отверг само убийство как инструмент политики — на этот раз публично, хотя и не особо подчеркивая в своей речи 16 ноября 1961 года, через несколько дней после визита Залка: «Как и большинство тех, кто может защитить свободу на Земле, мы считаем, что не можем избежать ответственности за свободу, но и не можем наслаждаться ею без ограничений, налагаемых теми свободами, которые мы хотим защитить. Как свободный народ мы не можем стать на одну доску с нашими противниками, обратившись к тактике террора, убийства и ложных обещаний [195] . Возможно, у него и был соблазн, но в конце концов он остался верен своей порядочности и здравому смыслу: как он заметил в беседе с Тэдом Залком, «мы не можем сделать что-либо подобное, иначе сами окажемся мишенями» [196] . (Возможно, его еще не научило, что президент Соединенных Штатов всегда является мишенью). Что касается Бобби, то он, вероятно, немного подбодрил Хелмса и не осознавал, к чему это приведет. Это стало ясно после инцидента весной 1962 года. ЦРУ считало, что лидеры организованной преступности, которые потеряли много денег во время кубинской революции, могут помочь избавиться от Фиделя: им очень часто удавалось успешно избавиться друг от друга. Одним из тех, к кому обратились, был Сэм Джанкана, заметная фигура чикагского синдиката. Кроме того, в настоящее время его протеже была Джуди Лэмбелл, одна из бывших подруг президента. Эта деталь не укрылась от внимания главы ФБР Дж. Эдгара Гувера, и, возможно, он довел это до сведения президента, что побудило Кеннеди порвать с ней в марте 1962 года. Затем, наконец, в мае ЦРУ было приказано сообщить генеральному прокурору о ее связях с мафией, и с этого момента департамент юстиции повел энергичную кампанию против организованной преступности, что причинило неудобство мистеру Джанкане и его друзьям (как возмущался один из них, «я помогаю правительству, стране, а этот сукин сын расстроил мою игру»). Офицер ЦРУ, который сказал об этом Бобби, провел неприятные полчаса: как он говорил позднее, «если бы вы видели, как глаза мистера Кеннеди сделались стальными, а его голос — низким и четким, то у вас появилось бы чувство надвигающейся опасности». «Я считаю, что если вы когда-либо попытаетесь сотрудничать с мафией снова — с гангстерами, — то вам следует дать об этом знать генеральному прокурору», — сказал Бобби. Он немедленно остановил выкидывающего коленца Джанкану и был расстроен тем, что вообще пожаловался об этом Дж. Эдгару Гуверу, выбор которого в наперсники был столь неподходящим, что само по себе это показывает, как это его встревожило. Но при поддержке своего брата он не прекратил настаивать на не менее жестких действиях против Кастро. Трудность была в том (что позже послужило причиной вьетнамской войны), что, насколько бы ни была неуспешна операция «Мангуста», каковой она, вероятно, и останется, ни у кого не было альтернативы, так как президент мог воспрепятствовать вторжению США. Мак-Джордж Банди предвидел, что это означает: «Нам следует также заявить, будем ли мы строить военные или альтернативные отношения с Кубой и Кастро и, соответственно, нашу политику». Братьям Кеннеди не нравились обе альтернативы, поэтому операция «Мангуста» в октябре 1962 года все еще продолжалась. Бобби даже попытался ее ускорить во время ракетного кризиса — к счастью (так как решение по этому вопросу могло встретить еще большие трудности, чем само дело), без какого-либо более громкого успеха, чем обычно [197] .

Читая об этом сегодня, планы смещения или убийства Кастро (ни один из которых не был осуществлен даже отчасти) выглядят несерьезно. Одной из идей было остричь Фиделю бороду и тем самым лишить его привлекательности для народа, другой — подсунуть ему отравленную сигару [198] . (Я помню, как в дни моего счастливого детства мы с моим братом тратили часы, тщательно готовя бутылку с отравленным пивом — из пыли, воды и плюща — чтобы напоить Гитлера). Но это действительно было не смешно, хотя и не более эффективно, чем программка саботажа. Основная статья кубинского экспорта — тысячи тонн сахара — была разрушена за неделю, грузовые перевозки товара прекратились, были предприняты попытки вызвать аварии на медных рудниках, на пропаганду и шпионаж против Кастро были потрачены большие суммы, оказана помощь партизанским отрядам в горах [199] . Гораздо больше вреда принесло эмбарго в торговле между Соединенными Штатами и Кубой. Оба Кеннеди решили, что все это привело к результату, в котором никто не был заинтересован: это сблизило Фиделя Кастро и Советский Союз. Так как Кастро уже был в коммунистическом лагере, то братья полагали, что дела могут пойти еще хуже. Если так, то это было плохо.

Политика «Мангусты» таила в себе ловушку для президента и в другом отношении. Вне узкого круга лиц в Вашингтоне никто точно не знал, что последует, но фигура Кеннеди была достаточно заметной, чтобы возбудить враждебность американцев к Кастро до опасных пределов. «В нашем отношении к Кубе было много эмоций», — сказал Роберт Макнамара несколькими годами позже, что объясняет ход вещей в Соединенных Штатах и то, каким образом история распространилась по всей стране [200] . Американский народ был склонен делать пугала из недружественно настроенных зарубежных лидеров, и летом 1962 года многих из них почти преследовали навязчивые мысли о Кастро, что принесло выгоду республиканцам, которые утверждали, что президент был мягок в этом вопросе. Таким образом, а также благодаря ошибке Кеннеди коммунистическая Куба начала превращаться из обычной занозы в теле — в кинжал в сердце, если употребить сравнение сенатора Фулбрайта.

Более того, как и перед Бей-оф-Пигз, Кеннеди не продумал своего плана действий. Его Особая группа (расширенная), которая была инструментом в его политике на Кубе, совершила элементарную стратегическую ошибку, не учтя того, какова может быть реакция оппонента на их наступление. Фиделя Кастро запугать было нелегко. Как только дал себя знать американский саботаж, он публично выразил протест, громко и не единожды; и когда летом 1962 года военно-морские силы США начали проводить крупномасштабные маневры в кубинских территориальных водах, это его не испугало, как, несомненно, о нем и думали; он объявил, что Соединенные Штаты открыто планируют вторжение (он знал, что некоторые в Вашингтоне энергично отстаивали подобные действия). Что было вполне объяснимо, он усилил контроль своего режима и ускорил превращение Кубы в ленинское государство. Если забота Кеннеди действительно состояла в спасении Кубы от коммунизма, то все равно он бы не мог выбрать менее подходящей политики.

Есть старая сказка о солнце и ветре, которые всегда шли гулять вместе. Однажды, увидев на дороге человека, они поспорили, кто из них скорее заставит его снять пальто. Ветер дул и дул, но человек только сильнее кутался в свою одежду. Затем со всем летним зноем начало припекать солнце. Человек снял пальто и перекинул его через руку.

Кастро знал, что ему не устоять перед огромными Соединенными Штатами без серьезной помощи, и он мог лишь немного надеяться, что ему удастся ее найти. Куба уже была в очень хороших отношениях с Советами — первым государством, ставшим коммунистическим по своей воле (более или менее). Они наверняка не позволили бы Кубе вновь стать «завоеванной капитализмом», если могли это сделать.

У них были другие мотивы. В частности, у Хрущева. И здесь историкам следует быть осторожными, исследование советских архивов только началось и, без сомнения, таило в себе множество сюрпризов. Но основные линии кризиса 1962 года были уже намечены. Зимой и весной того года Хрущев еще помнил уроки холодного приема в Берлине. Не производящий впечатления молодой человек, которого он встретил в Вене, посмел возражать против часто провозглашаемых советских планов в Берлине; его это кое-чему научило. Кроме того, собственная позиция Хрущева начала выглядеть шаткой, его берлинская инициатива обернулась против него же, его большая кампания по увеличению количества сельскохозяйственной продукции в России, построенная на освоении так называемых «целинных земель», развивалась не очень уверенно: урожай 1961 года был самым скромным за пять лет. Разногласия с Китаем становились все ощутимее и серьезнее, и даже Албания, позже страна сталинистской реконструкции, открыто игнорировала ведущую роль Советов [201] . Люди Кеннеди унизили Советский Союз, показав, что отсутствие паритета в ракетном вооружении является мифом и что на самом деле у Соединенных Штатов имеется превосходящее преимущество в ядерном вооружении. Хрущев искал быстрый, дешевый и простой путь, чтобы перехватить инициативу, и в настоящем состоянии кубинской проблемы он увидел такую возможность.

Экономику острова можно было спасти от худших последствий американского эмбарго с помощью советских субсидий; вопрос о спасении кубинской независимости от возможности вторжения был более сложен. Любая попытка послать войска в Гавану была бы расценена Соединенными Штатами как брешь в доктрине Монро. Советский Союз мог бы с этим смириться, если бы это не противоречило международному законодательству, но его правительству пришлось бы задуматься, насколько далеко они могут зайти, провоцируя американцев, при этом оставшись в безопасности. И, как и опасался Кеннеди, Хрущев просчитался.

Он действительно считал, что однажды, в не очень отдаленном будущем, советский коммунизм будет торжествовать на всем Западе: он считал, что это присуще сильной системе, и верил, что это произойдет в момент, который Уолт Ростов назвал точкой подъема. Соединенные Штаты должны были признать Советский Союз себе равным, что означало, что им следовало отказаться от односторонней привилегии делать то, что хочется. Джон Фостер Даллес однажды сказал Андрею Громыко, почти постоянному министру иностранных дел: «Вопросы о размещении американских военных баз решаются Соединенными Штатами, и только ими по своему усмотрению и соглашению со страной, на чьей территории они будут установлены» [202] . В таком тоне разговор больше не шел: или по крайней мере то, что было соусом для гусыни, следовало таковым признать и для гусака. Например, почему СССР терпел ядерные ракеты в Турции, возле самых своих границ? В то время как возле границ Соединенных Штатов не было ни одной ракеты. Хрущев жаловался на это в течение нескольких лет. В 1958 году он спросил Эдлея Стивенсона: «Что бы подумали американцы, если бы русские разместили свои базы в Мексике или другом месте? Как бы вы себя чувствовали?» [203] . Размышляя над этими вопросами и над просьбой Кастро о помощи, Хрущев подумал, что он нашел путь. Ядерные ракеты на Кубе могли решить несколько проблем: они бы охраняли Кастро, заставили бы Соединенные Штаты считаться с амбициями Советов и сохранили бы советский престиж. Это могло бы позволить вновь вернуться к берлинскому вопросу. Логика казалась неопровержимой, и не только Хрущеву: новые инициативы получили единодушную поддержку Политбюро. В мае 1962 года были предприняты первые шаги.

Русские совершили ту же ошибку, что и американцы: они не рассмотрели достаточно серьезно, какой может быть реакция другой стороны. И, как и обоих Кеннеди, их могло увести в сторону оскорбленное самолюбие. В воспоминаниях Хрущева ощущался определенно злобный тон, когда он выложил свои аргументы в пользу размещения ракет: «Теперь они узнают, что значит иметь вражеские ракеты, нацеленные на вас; мы не сделаем ничего, кроме как дадим им немного попробовать их же лекарства. Долгое время Америке не приходилось воевать на своей земле, по меньшей мере в течение последних пятидесяти лет. Она посылала войска за рубеж участвовать в двух мировых войнах — и имела успех. Америка не потратила и нескольких капель своей крови, делая миллиарды на крови других в этом мире» [204] . Если такова была позиция Хрущева, то неудивительно, что он неверно оценил Кеннеди, как Сталин Гитлера за несколько месяцев до июня 1941 года.

Он также упустил и другую блестящую возможность, открывшуюся перед ним. Он был согласен послать на Кубу только обычное вооружение, чтобы можно было спасти Кастро от любой угрозы вторжения США и в то же время аннулировать доктрину Монро. Он бы поставил Кеннеди в ужасное политическое положение. Президенту пришлось бы объяснять своему негодующему электорату, почему он позволил Кубе стать основной опорой Советов и почему он ничего не собирался с этим делать. Не было ни одного нейтрального или союзного латиноамериканского народа по отношению к США, даже если они приветствовали вторжение янки на Кубу, чтобы свергнуть Кастро. Немногие американцы хотели вступить в войну с Советским Союзом, полную риска, по подобной причине. Те же факторы, которые удерживали Запад от того, чтобы поддержать венгерскую революцию, снова вступили в игру; Кеннеди мог потерпеть большое поражение, и что хуже всего — саморазрушиться, а Хрущев — измотать его силы. Но ничего этого не произошло, так как Хрущев тоже хотел убрать западные ракеты из Турции.

То, что русские знали свое дело и немного провоцировали, показывало, что они скрывали это от мира до тех пор, пока дело не было закончено. Это было другой ошибкой: если бы они продолжали действовать открыто, то Соединенным Штатам было бы труднее, если не невозможно, сплотить международную оппозицию. Хрущев полагал, что если бы ему удалось скрыть ракеты до выборов в конгресс б ноября, то Кеннеди бы не чувствовал, что он под давлением и принял бы свершившийся факт (так что Хрущев мог считать себя правым, говоря, что не может повлиять на исход выборов). Но полностью скрыть все было невозможно, как его предупреждал Анастас Микоян, ветеран Политбюро, который вел основные переговоры с Кастро. В августе до Вашингтона дошли слухи, к которым примешивался факт, что Советский Союз посылает на Кубу обычные вооружения и строит там глубоководную гавань. Голоса (в основном республиканцев) утверждали, что на Кубу доставляются стратегические ядерные ракеты, но администрация не заметила этих утверждений, расценив их как рекламные в преддверии выборов. Только Джон Маккоун сказал, что свидетельства указывают на наличие ядерных ракет типа «земля-земля», и что он не может оказать помощь, так как в настоящее время проводит в Европе со своей невестой медовый месяц.