Чтение онлайн

Для него было важно, что ракетный кризис ничего не принес для установления более рациональных отношений с Кубой. Кастро был разгневан тем, как русские себя повели, заставив его принять ракеты как акт коммунистической солидарности, затем провели все решения, даже не проконсультировавшись с ним, а затем предоставили их янки, которым Кастро готов был более чем не повиноваться. (Он говорил, что Куба скорее умрет, чем сдастся, и если он действительно намеревался использовать тактическое ядерное вооружение, которое имелось в его распоряжении, то, несомненно, исходом было бы уничтожение Кубы в вооруженном конфликте). Оставаться спутником Советов означало попасть в невыгодное положение, предпочтительнее выглядело достижение согласия с Соединенными Штатами. Случай представился, когда после напряженных дипломатических усилий со стороны американцев Кастро согласился выдать заключенных, участвовавших в операции Бей-оф-Пигз, в обмен на медикаменты на сумму в 500 000 долларов. Заключенные вернулись к Рождеству в свои семьи, и Кеннеди мог с удовлетворением отметить, что теперь он выполнил свое обязательство по отношению к кубинским беженцам. Он подтвердил это, появившись со своей женой на больших гонках, устроенных для них в Майями 29 декабря 1962 года, когда ему было передано знамя бригады эмигрантов, и он произнес следующее: «Этот флаг будет отдан этой бригаде в свободной Гаване. С помощью «Альянза пара эль прогресо» мы поддерживаем Кубу и все страны этого полушария в их праве на свободные выборы и то, чтобы они испытали все права, предоставленные человечеству, и уверен, что на Кубе — и в правительстве, и в армии, и в милиции — многие сохранили веру в свободу, кто видит опасность гибели свободы на своем острове» [237] . Давний романтизм все еще давал о себе знать; его выражение в данном случае было очень неуместным и плохо повлияло на развитие дел в другом отношении.

Как часть соглашения между Кеннеди и Хрущевым Соединенные Штаты обещали снять свою блокаду, как только ООН удостоверится, что все ракеты убраны с острова, но Кастро отказался от проведения инспекции ООН, поэтому блокада оставалась; это нежелание со стороны коммунистов выполнять свою часть сделки освободило Кеннеди от его обещания не прибегать к вторжению. Ничему не научившись в этом отношении у ракетного кризиса, он обрадовался возможности возобновить угрозу применения военной силы. Хотя Совет национальной безопасности положил конец операции «Мангуста» вскоре после окончания ракетного кризиса, попытки саботировать кубинскую экономику продолжались — с энергичного одобрения генерального прокурора. Дело ухудшало то, что ЦРУ продолжало вынашивать грязные планы убийства Фиделя Кастро и не прекратило это делать и в ноябре 1963 года — возможно, без ведома Кеннеди.

В подобных обстоятельствах общеизвестная готовность Кеннеди (выработанная в осторожных контактах с достойными доверия посредниками) к переговорам с Кастро мало что давала, и так как его действия в равной степени вызывали отказ Кастро (нарушение политической жизни во всей Латинской Америке, высылка всех советских военных с Кубы и окончание его эксперимента с социализмом), трудно было поверить, что переговоры, даже если бы они были проведены, к чему-либо привели: со всех сторон было бы лучше, если бы тратилось поменьше слов [238] . Возможно, Кеннеди изменил бы свою политику, если бы его избрали на второй срок; возможно, его твердую позицию можно было объяснись исключительно необходимостью подвести Флориду к выборам 1964 года (он хорошо знал этот штат); может, он устыдился, когда понял, что спустя тридцать лет после того, как он безуспешно пытался взяться за дело, блокада США все еще существовала, и едва ли было что-либо труднее этого; в то же время, вопреки или благодаря американской агрессии, власть Кастро укрепилась еще больше. Обещанные Кеннеди бедствия кубинскому народу почти ничего не достигли. Отвергнутые кубинские эмигранты спустя какое-то время вернули свой флаг.

Если бы Кеннеди считал, что кубинская политика была, возможно, самым большим его поражением, то он никогда бы о ней не упомянул. Скорее, он понимал, сколь огромен выигрыш, который ему принесли ракетный кризис и летом 1963 года — договор о запрещении ядерных испытаний в глазах американского общественного мнения. Народ Соединенных Штатов не был в целом столь воинственен, как лидеры правых, например, Бэрри Голдуотер, на что он всегда претендовал. В стране никогда не существовало серьезного движения за ядерное разоружение, но все понимали, что могло за собой повлечь изменения в ядерной безопасности, и были рады этой передышке, которую, как они считали, сохранил для них президент (который потратил предыдущие два года на то, чтобы их напугать). В сентябре 1963 года Кеннеди всерьез задумался о своей следующей избирательной кампании и предпринял несколько «неполитических» поездок, чтобы опробовать почву и по возможности укрепить поддержку. Первая поездка была на Запад, где в 1960 году его позиции не были особенно хороши; он считал, что несколько речей о сохранении существующего порядка могут принести некоторую пользу. Но вскоре он понял, что договор был гораздо более выгодной картой. Старый изоляционистский пацифизм, который однажды был провозглашен одним из основных принципов политики региона, мог уже не иметь былого влияния, но тем не менее все еще оставаться широко принятым, настоятельным и здравым стремлением к миру и безопасности. К его удивлению, речь, превозносившая договор, имела огромный успех в Солт-Лейк-Сити — в том же месте, где в 1960 году он почувствовал наибольшую необходимость бить в барабаны «холодной войны». Он вернулся в Вашингтон, убежденный, что нашел пункт, который поможет ему выиграть, особенно учитывая то, что республиканцы были столь неблагоразумны, что выдвинули в кандидаты Голдуотера, одного из небольшой группы сенаторов, который голосовал против ратификации договора о запрещении ядерных испытаний 24 сентября. Он все еще был способен зажечь дух патриотизма, если было необходимо: речи, которые он произнес в ноябре в Техасе, и те, с которыми он собирался выступить, были полны пыла, направленного против русских. Но Техас был другим сомнительным штатом, как и Флорида. В целом можно сказать, что в течение 1963 года смысл его президентства полностью изменился, и это относится к внешней политике в той же мере, как и к другим аспектам его деятельности, и поиски мира сменили кампании за свободу в качестве определяющего интереса администрации Кеннеди. Это была новая фаза; насколько последовательно она будет принята, как долго продлится и с каким успехом — этого мы никогда не узнаем.

Оглядываясь назад, в 1961 год, когда Кеннеди вступил в должность, мы видим, что страна была готова к глубоким и быстрым изменениям, которые сравнимы лишь с отменой рабства. Непопулярная система расовой несправедливости потерпела крах, и единственным выбором, оставшимся на долю американцев и американских политиков, было ускорить ее падение, либо тщетно ей сопротивляться, либо равнодушно стоять в стороне. За все надо было платить. Именно поэтому, чтобы завоевать постоянное доверие мыслящих людей и укрепить принципы, администрации Кеннеди и Джонсона решили помочь переменам по возможности скорее, оставаясь осмотрительными и принимая во внимание все детали. Ни Кеннеди, ни Джонсон не намеревались жертвовать будущим успехом во имя восхищения в настоящий момент по поводу собственной праведности. Не забывали и о том, что у президента Соединенных Штатов есть и другие обязанности помимо спасения расовой справедливости, которая вызывала у их более радикальных сторонников нетерпение; но в конце концов к их суждению прислушались, и все сооружение сегрегации и белого превосходства рухнуло. Это был один из блестящих моментов в американской истории, и роль Кеннеди, который подтолкнул к этому, является одним из ярчайших подтверждений его репутации.

Этот вопрос не стоял столь остро до того, как Кеннеди стал президентом. Его открыто демонстрируемое мнение по расовому вопросу было частью взглядов его партии, но его истинная важность была для него не столь очевидной. Часто посещая Вашингтон до 1947 года и впоследствии став его постоянным жителем, регулярно совершая поездки во Флориду, объездив всю страну, будучи кандидатом, он вынес для себя убеждение, что система белого превосходства неверна, жестока, смешна и невыносима. Но он не знал о жизни негров (как затем предпочли называть этих людей) кроме того, что они могут быть слугами или политическими деятелями. Он поддерживал их сторону, но также считал необходимым работать с белыми лидерами Юга, уважая их мнения и интересы (это отношение объясняет, почему он был столь расположен к демократам-южанам в 1960 году). Он не отождествлял себя с афроамериканцами (число черных избирателей в Массачусетсе было мало). Он был способен на неожиданные всплески щедрости и лидерства, например, когда позвонил Коретте Кинг во время кампании 1960 года, но он не смотрел на Соединенные Штаты с точки зрения афроамериканцев, с которой, кстати, он и не очень хорошо был знаком, его брат Бобби позже сказал об этом времени: «Я не потерял много сна из-за черных, я не думал о них много, я не знал обо всей несправедливости» [239] , и Джек мог сказать о себе то же самое. Мир Кеннеди был удобен, состоял из северян и белых. Расовый вопрос не был настоятелен для Джека. Он считал, что большинство насущных проблем, с которыми он столкнулся в 1961 году, связаны с внешней политикой. Он думал, что сегрегация приобретает большой смысл для президентов потому, что для Соединенных Штатов становится невозможным играть роль знамени демократии, в то время как на трети их территории преобладает система ужасающей несправедливости. Он полагал, что его вклад во внешнюю политику определит исход выборов 1954 года и что его переизбрание окажется невозможным, если он отдалится от белого Юга. Но он также не хотел, чтобы события направляли его действия. Президент должен быть хозяином положения.

Но Соединенные Штаты уже стояли на пороге революции. Это слово с легкостью используют историки, как и остальные, и если оно что-нибудь обозначает, то в нашем случае подходит как нельзя более. История негров продолжительна, сложна и далека от окончания, но лучше всего может быть понята через свое развитие, прошедшее четыре фазы. Первая фаза — это насильственный вывоз рабочей силы из Африки, постепенно превратившийся в пресловутую работорговлю в Атлантике, что, в свою очередь, сформировало общество рабов, которое набрало силу, стало прочным и одновременно подверглось наибольшему угнетению в конце XVIII века. Затем последовал период лихорадочной экспансии, во время которого, тем не менее, начали развиваться силы, разрушающие рабство; гражданская война явилась кульминацией и закономерным окончанием этой фазы. На третьей фазе повторилось то же самое: утвердилась новая система расового угнетения (не только на Юге, в своем наихудшем варианте), которая спустя почти век (включавший в себя президентство Кеннеди) была готова рассыпаться в прах. После периода Второй реконструкции черные американцы, которые в XIX веке помогали уничтожать рабство, могли сказать, что в XX веке они добились гражданства и политического равенства. Началась четвертая фаза, но было весьма очевидно, что работа по завоеванию существенного социального и экономического равенства будет завершена только в XXI веке; имея с 1973 года [240] постепенный экономический рост, необходимые усилия могли стать слишком большими и затянувшимися, как и в предыдущие периоды. И все же не следовало отчаиваться, так как в XIX и XX столетиях необходимая энергия наконец была приобретена, и она придала социальным преобразованиям удивительную скорость, что и можно назвать революцией.

Медленно появлялась возможность свергнуть старый порядок на Юге, по крайней мере немного, начиная со второго периода пребывания Эйзенхауэра у власти. Препятствия были огромны. Здание структуры белого превосходства было пугающе большим; за двумя незначительными исключениями (Истес Кефаувер [241] , Альберт Гор-ст., Линдон Джонсон и Клод Пеппер были теми немногими, кто это понимал и глубоко разделял эту мысль), существовало опасное меньшинство воинствующих расистов, готовых убивать, стрелять, калечить и жечь, чтобы поддержать систему; белое большинство, сравнительно пассивное, тем не менее было готово поддержать единой командой цели и проигнорировать методы этого меньшинства; легальная система — местная, государственная или чаще федеральная — оставалась частью сегрегационистской структуры; экономическая власть находилась непосредственно в руках белых; культура Юга молчаливо соглашалась пребывать в статус-кво, который включал в себя вечный страх, смирение и лишения для всех черных американцев, даже если они составляли большинство местного населения или если достигли какой-то степени экономической независимости [242] . Черные жили под постоянной угрозой, им также был закрыт доступ к получению образования, работы и жилья — всех основных завоеваний, предоставляемых американцам. Что касается остального, то не все в Соединенных Штатах было так плохо, но оставалось достаточно много глубоких расовых предрассудков, которые не допускали какого-либо прогресса по отношению к афроамериканцам; именно на Севере движение за гражданские права потерпело в конце концов поражение. Но прежде оно победило на Юге.

Эта победа стала возможна прежде всего благодаря тому, что черные американцы наконец захотели управлять своей судьбой. Этого не могли понять даже многие белые либералы, особенно южане. Они поддерживали гражданские права и выступали за устранение белого превосходства (платформа Демократической партии была заявлена, самое большее, с 1948 года), но считали, что контролируют ход событий, что от них зависит, когда следует предпринять действия. Они ожидали, что черные примут приоритеты белых. В 1960 году все эти предположения устарели, действительно эффективное воздействие на изменение оказали сами черные, и черным лидерам — например, из Национальной ассоциации содействия цветному населению (НАСЦН), — пришлось откликнуться на это воздействие. Одной из черт величия Мартина Лютера Кинга, характеризующей его, была следующая: он отправился в тюрьму потому, что его активисты сказали, что ожидают от него этого поступка. Коротко говоря, ближайшее будущее Соединенных Штатов находилось в руках бедных и униженных. Это был реальный факт, который президенту Кеннеди пришлось осознать и принять во внимание. Как и генеральному прокурору. Это был нелегкий процесс, но он, наконец, закончился и привел к самому большому достижению — постоянному, достойному и недвусмысленному.

Джек Кеннеди поддерживал права черных как нечто само собой разумеющееся, и на своем пути к президентству он предпринял усилия, чтобы убедить Роя Уилкинса из НАСЦН и других лидеров черных, что он говорит дело по этому вопросу [243] . Но в 1960–1961 годах он стал более одержан, как его описывают историки. Это было верно лишь отчасти, так как он знал, что не сможет выиграть ни на кандидатских, ни на президентских выборах, пока не станет приемлемо относиться к белому Югу. Он не считал, что только радикальные действия (которые он называл экстремизмом) могут уничтожить сегрегацию; введенный традицией в заблуждение, чего не исправило его гарвардское образование, он считал, что в основе этого затруднения лежит не расизм южан, а их гордость. Он полагал, что Первая реконструкция потерпела поражение потому, что проводилась в жизнь федеральными чиновниками, которые нанесли ущерб принятием неверных законов, имея дело с коррумпированными законодателями и необразованными черными лидерами на Юге, которые в противном случае вели бы себя здраво после разгрома в гражданской войне. Он остро и постоянно критиковал президента Эйзенхауэра за то, что тот послал войска в Литтл-Рок во время кризиса 1957 года: ему никогда не следовало допускать развитие событий до этого. Кеннеди в качестве президента общался с Югом гораздо тактичнее. Наконец, как и любой другой президент, он рассматривал гражданские права как одну из проблем, с которыми он имел дело; ей следовало ждать своей очереди, когда ей уделят внимание и займутся ею. Как он замечал, если его экономическая программа не пройдет через конгресс, то черные трудящиеся пострадают от этого не меньше, чем белые. «Если мы подведем Спаркмена, Хилла и других умеренных южан к многочисленным требованиям по гражданским правам, которые больше нельзя игнорировать, — обращался он к южанам, — что произойдет с черными, если их оставят с минимальной зарплатой, жильем и всем остальным?» [244] . Он не предвидел, что даже по вопросам, не касающимся гражданских прав, он не мог достичь большего сотрудничества с демократами-южанами, как бы деликатен он ни был.

Это были обычные политические воззрения и расчеты, но политика гражданских прав не являлась обычной (даже если когда-либо казалась таковой). Ход событий имел свою ломку и стратегию развития. В 1961 году до подчиненной позиции была сведена легальная стратегия НАСЦН, которая с успехом добилась того, что в суде сегрегация была признана неконституционной. Автобусный бойкот в Монтгомери в 1955–1956 годах показал, что произойдет позже, в конце 60-х годов, и придал исключительную значимость лидеру бойкотирующих — Мартину Лютеру Кингу [245] . Кинг был священником-баптистом и последователем Ганди и по этой причине исповедовал философию ненасилия: он полагал, что только так могло слабое черное меньшинство победить сильное и жестокое белое большинство на Юге. Движение черных должно было опираться на библию и конституцию и привлечь сознание белых в свою сторону. Только для приверженцев имело значение происхождение этой философии, но в ее пользу говорил и другой довод — психологический: остальные должны были видеть, что все это оказывает свое действие. Автобусы в Монггомери были собраны во имя Кинга и ненасилия, все больше и больше черных — особенно молодежи — требовали права своему народу на беспрепятственный проезд, возможность обедать в ресторанах, жить в гостиницах, учиться и развлекаться так, как и другие американцы. Эта активность вела прямо и неуклонно к сильным столкновениям с властями белого большинства в самой ужасной форме; это поддерживало интерес к вопросу в умах всего американского народа; это служило движущей силой для черных и не в последнюю очередь побудило федеральное правительство перейти на сторону униженных. Активисты оказались изобретательны по части тактических идей. У них была инициатива, которую они прекрасно использовали.