Чтение онлайн

 Я метнулся к компьютеру за оставленным возле клавиатуры пивом, а когда снова зашел на кухню, Ленка

смотрела душераздирающий документальный фильм про питерский хоспис. Такое типичное воскресное телевизионное развлечение...

 Я с минуту тоже потаращился, как живые покойники функционируют в симбиозе с капельницами и медицинским оборудованием, после чего налил себе пива и грустно сказал:

 — Если меня так однажды прижмет, что я буду так ависеть от каких-то электрических приборов и капель какой-то жижи, ты ведь меня отключишь? Не позволишь мне долго мучиться?

 Ленка посмотрела на меня с каким-то странным интересом:

— Ты что, в самом деле так думаешь?

 — Конечно,— сказал я, задумчиво прихлебывая пиво.

 — Значит, немедленно отключить, если увижу зависимость? От приборов и жидкостей? — опять с непонятным нажимом спросила Ленка.

— Нуда! — ответил я, откровенно недоумевая.

 — Ну, дорогой, ты сам напросился... — Она неожиданно выхватила у меня пиво и выключила телевизор. Потом ушла в гостиную, и я услышал прощальный писк компьютера.

 Ленка вернулась на кухню, села за стол с моим стаканом пива в руке и, цинично отхлебывая, с живейшим интересом спросила:

 — Надеюсь, теперь ты наконец чувствуешь себя независимым от приборов и жидкостей? Ты больше не Мучаешься?.. Кстати, футбол по НТВ через час, а пиваосталась последняя бутылка. Прости, но ты ведь не должен долго мучиться.

 Я смотрел на нее в немом восхищении и мысленно аплодировал ее остроумию и находчивости. И в который раз задумался о том, что эта умная, сильная и красивая девушка нашла в таком неотесанном, откровенно туповатом и скучном гражданине, как я.

 Мы познакомились на студенческой вечеринке ; случайных знакомых, и я даже предположить не MOI что эта эффектная стильная девушка, за которой ухле стывали сразу два потока университета, станет Moei женой. Женой нищего, невзрачного, тощего студента первокурсника, набитого немыслимыми комплексам! и фобиями, а главное — не имеющего ни малейшж перспектив ни в карьере, ни в бизнесе ввиду полной отсутствия высокопоставленных родственников и по лезных знакомств.

 Ленка оказалась на три года меня старше и на трид цать три года умнее, и, чтобы она так не подавляла меш своим интеллектом, я придумал довольно жалкую за щиту — прежде чем сказать ей хоть слово, я считал дс десяти. Это позволило миллиону моих глупостей ос таться невысказанными, но еще столько ерунды все же прозвучало вслух, но отчего-то не испугало мою из бранницу.

 Я говорю «избранницу, а не «любимую», потому что любовь, на мой взгляд, не может быть односторонней, е в то, что Ленка любит меня, я как не верил три года назад, так и поныне не верю. Потому что не за что меня любить, граждане! Сам себе я просто противен, и, если бы вы знали меня, как знаю я, вы бы относились ко мне ровно так же — со снисходительным сочувствием, которым одаривают одноногого инвалида, вышедшего не стометровку рядом с профессиональными бегунами.

 На этой стометровке жизни меня так обтесало, что я не всегда уклонялся от ударов, летящих прямо в лицо, — як ним так привык, что воспринимал их неотъемлемой частью жизни.

 Привык, до семнадцати лет проживая вдвоем с матушкой, существуя на ее скудную, практически нищенскую зарплату библиотекаря. Привык в почти ежедневных драках и стычках в своей дворовой школе, наполненной отъявленной шпаной. При том, что я весил едва ли не вдвое меньше любого своего соперника,

поскольку с рождения привык еще и к стойкому чувству голода и даже не считал его чем-то противоестественным. Мясо я ел только в гостях, деликатесы видел только на картинках, но вовсе не эти ограничения наполняли меня таким самоуничижением.

 Перевернули мою душу два потрясения, случившихся с интервалом в пару месяцев. Первое потрясение — сам факт моего поступления на очень сложный и престижный факультет Политеха, физико-механический. Мне тогда просто повезло с билетами, причем повезло дважды, и я получил две пятерки, по математике и физике — предметам, которые давались мне в школе весьма непросто. Эти пятерки на вступительных экзаменах позволили мне выбрать самую престижную в среде умных людей специальность — биофизику, и я, как последний чилийский лох, потянулся за наживкой.

 Тут подоспело второе потрясение, низвергнувшее мою восторженную душу из рая обратно в чистилище, — лекции и семинары для нашей группы велись на языке, который я не понимал в принципе. Все мои одногруппни-ки понимали, я а — нет. Это был язык сопричастности к знаниям, которые мои сокурсники годами получали в своих специализированных школах или у дорогостоящих репетиторов. Это был язык дорогих учебников, платных семинаров и частных школ. Я не знал ни слова на этом языке, и мне пришлось так туго, что только тупая, многодневная зубрежка чудом спасла меня от вылета на первой же сессии.

 Но зубрежка годилась лишь для первого курса — дальше требовалось настоящее, неподдельное понимание. Понимание методов математического анализа, осознание принципов химического взаимодействия огромных трехмерных органических молекул, искренняя готовность отринуть прямолинейные ньютоновские законы ради фантастических в своем безумии формул квантовой физики...

 Я продержался еще два года на одном своем железном упрямстве, но и его запасы оказались исчерпаемы-ми. Парадоксальный симбиоз квантовой физики, органической химии и генетики, именуемый в учебных планах биохимией, добил меня и, кстати, еще с пяток моих более головастых одногруппников.

 И вот те, кто остались, кто делал мне ручкой на армейских проводах, все эти умные и уверенные в себе парни и девчонки, для которых даже биохимия была всего лишь инструментом, а не огромной железной стеной, отделяющей их жизнь от остального благополучного мира, стали для меня вечным укором и символом моей очевидной неполноценности, намного более существенной, чем мой бараний вес или скромный рост.

 Ленка же была из другого мира — мира умных и благополучных молодых людей, войти в который можно, только в нем родившись.

 Поэтому я, как всегда, с трепетом поцеловал ее в высокий чистый лоб, быстро побросал свои котлеты в пластиковый контейнер, добавил пакет с овощами и потопал в прихожую — одеваться.

 — Ты что, обиделся ? — всполошилась она и побежала за мной в прихожую, но я встретил ее там с улыбкой, еще раз поцеловал, на этот раз в губы, и вышел за дверь.

Если я и обиделся, то только на себя.

Глава шестая

 В тот май в Петербурге теплом не баловал. Больше того, стоило мне выйти за порог квартиры, пошел мелкий гнусный дождь, от которого не спасал даже зонтик, потому что питерский дождь, в отличие от прочих, нормальных дождиков, умеет падать как сверху, так и снизу, а также справа и слева.