Чтение онлайн

Но не Дюкасс. Не то чтобы он прямо высказался в поддержку курса президента Буша, нет, но он, с настоящей французской куртуазностью, сумел так представить дело, что его ресторана бойкот практически не коснулся. Дюкасс говорил о космополитизме, о торжестве наднациональных ценностей. Именно в это время он стал активно вводить в свои меню элементы восточной кухни.

Все эти шаги тщательно конспектировали журналисты и несли на страницы своих журналов и газет. Дюкасс сумел преодолеть свое французское происхождение и стал своего рода иконой мультикультурализма.

Он объявил об изобретении новой концепции под названием Spoon. Это должна была быть сеть ресторанов-барометров без национальных черт, меню которых должно было мгновенно реагировать на любые изменения кулинарной моды, неважно, откуда они исходили.

Spoon принес Дюкассу еще несколько десятков миллионов. Рестораны под этой маркой есть уже во многих мировых столицах - даже в тропическом раю Маврикия.

Это было совсем не похоже на то, что Дюкасс делал до сих пор. Но это и было его маркетинговой находкой. Он первым понял, что, если есть бренд «Ален Дюкасс», совершенно не обязательно продавать под ним только провансальские бараньи ребрышки. Люди реагируют на имя. И уже неважно, что под этим именем продается.

Дюкасс стал множить концепции. После Spoon появился Bar amp; Beuf, потом сеть гастрономических гостиниц имени Алена Дюкасса и так далее.

При этом Дюкасс не бросал ни одно из уже существующих своих предприятий. И в Монте-Карло, и в Париже, и в Нью-Йорке он по-прежнему получал зарплату как главный шеф, хотя реально кухнями в этих местах управляли совсем другие люди. Но Дюкасс сумел превратить себя в бога. Ему уже не обязательно было лично присутствовать во всех этих местах. Все и так шло по его желанию. И, если надо, он мог в одночасье метнуться с одного континента на другой и жестко разобраться с проблемой.

Вершиной карьеры Дюкасса стал 2004-й. Осенью Американское гастрономическое сообщество ждало первого выхода гида Michelin по Нью-Йорку. Все предполагали, что усилия Дюкасса в Эссекс-Хаузе будут достойно оценены, но никто не думал, что вот так - сразу - оценка будет максимальной. Три звезды - и Дюкасс стал первым поваром в мире, управляющим одновременно тремя трехзвездочными мишленов-скими ресторанами.

Это был триумф настолько полный, что он, кажется, мало кого обрадовал. Так было в начале века в «Формуле-1», когда Шумахер своими победами едва не угробил этот спорт.

«Дюкасс убил романтику в нашем деле, - сетуют его французские коллеги.
– Он заменил искусство менеджментом. До Дюкасса люди знали, что вот к этой куропатке на их столе приложил руку сам маэстро, и от этого возникало ощущение причастности к волшебству. А Дюкасс? Он не волшебник, а фокусник. Сами подумайте, как можно быть шефом в двух ресторанах одновременно - а Дюкасс умудряется курировать сразу дюжину мест. И даже успевает получить и здесь и там по три мишленовских звезды. Это ужасно». Сторонники Дюкасса говорят, что его недоброжелателями движет обычная зависть, что они;ia коснели в провинциальном французском мышлении (не путать с гидом «Мишлен») и им не хватает планетарного масштаба.

Дюкассу же наплевать и на возражения оппонентов, и на доводы поклонников. Ему вообще все это по барабану. На вопрос, что самое важное в ресторане, Дюкасс, вместо того чтобы сказать, как положено, как ответил бы любой французский патриот, «конечно же, кухня», многозначительно вещает: «Ресторан - это сложный микс из месторасположения, дизайна, людей, которые в ресторане работают, и людей, которые в ресторан ходят». Впрочем, людей, которые ходят в рестораны Дюкасса, все это мало занимает. Они идут на магическое имя, которое даже оловянную ложку может превратить в золото.

Совершенство бывает возмутительным. И наоборот - возмутительное может быть совершенным. Однажды я пришел на день рождения своего приятеля с подарком. Машинкой для приготовлений пасты.

Она выглядела внушительно и строго, как табельное оружие. Хромированные части ее тела блестели в желтом электрическом свете. Ножи бесшумно коловращались, все куда-то двигалось, щелкало и имело торжественный вид.

Мой приятель повертел в руках насадки и сказал: «Выглядит эффектно. Но что с ней делать?»

«Все, - отвечал я с ужимками бродячего коммивояжера.
– И нет ничего проще».

«Тогда действуй», - сказал мой приятель таким тоном, что отказаться я бы не смог, даже если бы имел в кармане справку о срочной госпитализации. И я начал действовать.

Самое неприятное заключалось в том, что машинка не имела инструкции. То есть инструкция прилагалась, но толку от нее было чуть, поскольку все в ней было по-итальянски. «Ничего, - сказал я себе, - нет ничего проще пасты. Половина человечества не варила бы домашнюю лапшу, если бы это было хотя бы иполовину сложнее, чем прикурить сигарету. 11адо только действовать логически. В самой примитивной логике».

Примитивная логика подсказывала, что для изготовления пасты необходимо тесто.

Существовал шанс, что у моего приятеля не окажется муки, но она была. Я насыпал аккуратную горку на большую деревянную доску. Для пущей живописности я сделал еще кратер на чершине. Теперь горка пшеничной муки была похожа на Этну.

Тут я вспомнил, что лапша бывает яичная, и выпустил три яйца в кратер. Белок пополз по склону, как крошечный селевой поток.

На всякий случай я добавил еще несколько капель оливкового масла, посчитав, что маслом ничего не испортишь.

Минут десять я вдохновенно замешивал тесто обеими руками, после чего с некоторым даже удивлением обнаружил у себя в руках упругий ком. Не слишком тонко промешанный, с отслоениями, напоминающими слоновью кожу, но все-таки практически натурально походящий на тесто.

Я еще минут пять поупражнялся в избиении пшеничного кома ребрами ладони и в конце концов добился того, что он стал упруг и однороден по структуре, как циклопическая жевательная резинка.

Примитивная логика подсказывала, что вот тут, на этом самом месте, должно прийти время машинки.

Оказалось, что она довольно просто крепится к столу. Как тиски к верстаку. Я тысячу раз проделывал подобное на школьной трудотерапии.

Проблема была в выборе единственно верной насадки. Но я решил ее при помощи все той же примитивной логики, решив для первого раза обойтись вообще без насадки.

Отрезав от своего кома небольшой кусок, я засунул его в пасть машинки и стал вращать ручку.

Я едва сдержал восторженный крик. К моему изумлению, с другой стороны пасти из машинки начала выползать длинная и тонкая простыня. Довольно ровная, лишь слегка обросшая элегантной бахромой.