Чтение онлайн

— Значит, думаешь, сможешь его найти? — спрашивает Эдди.

— Айе.

— Хорошо, — он смотрит на меня, и в его глазах есть уважение, которого раньше не было. — Тогда поехали.

Я киваю. У меня в контактах есть горстка святых, и ни один из них не святой. Я набираю первого и начинаю планировать убийство.

Ответ приходит меньше чем через два часа, пока Сера спит на диване, а Папочка сторожит её.

Я открываю текущее местоположение Винсента на телефоне и ухмыляюсь, не потому что оказался прав и он прячется в церкви, а потому что это будет грёбаная детская игра.

Собор Богоматери Скорбящей — готический собор эпохи Возрождения, который медленно умирает уже пятьдесят лет: паства редеет с каждыми похоронами, пока не остаётся ничего, кроме камня, витражей и дыры в форме Бога там, где раньше жила вера. Здание стоит на угловом участке, окружённое кованой оградой, в которой ржавчины больше, чем железа, с маленьким кладбищем сзади.

Я также открываю до омерзения чёткую фотографию Винсента, входящего в церковь ранее этой ночью, с библией под мышкой, с лицом, сложенным в такое идеально благочестивое выражение, что у меня зубы сводит.

Эдди подходит взглянуть через моё плечо. Он кивает, и в этом нет осуждения, только оценка. Старый Эдди, возможно, имел бы мнение насчёт законности моей информации. Этот Эдди просто хочет знать, надёжная ли информация.

Этот Эдди мне нравится больше.

— Я знаю Собор Богоматери Скорбящей, — говорит он. — Старое здание, каменная кладка, минимальная охрана. Главный вход на Пятой улице, боковой вход со стороны переулка, доступ в подвал через наружную лестницу. Отец Нолан живёт над церковным офисом.

— Вот здесь я спрашиваю, уверен ли ты, Разум? Потому что как только мы окажемся внутри, как только возьмёмся за это, назад уже ничего не откатить. Никакого ареста, никаких зачитываний прав, никакой надлежащей процедуры. Мы идём туда, чтобы покончить с ним, твоим бывшим начальником, бывшим копом, так же, как покончили с Алым Палачом, и если ты не сможешь этого сделать, если в тебе ещё осталось достаточно копа, чтобы замешкаться, скажи сейчас.

Он смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом, угольки и тени мерцают поверх синевы его глаз.

— Он дважды выстрелил в меня и оставил истекать кровью на парковке. Он изнасиловал Серу, разрушил её жизнь и носил свой значок так, будто тот давал ему на это право. Он убил собственную жену, чтобы замести следы. Так что да, я уверен.

Голос, который это произносит, не голос детектива. Это голос из тьмы, и он холоден.

— Айе, — говорю я. — Пойду разбужу Молитву.

Я нежно целую её, пробуждая, и эти прекрасные глаза находят мои.

— Пора ехать. У меня есть его местоположение. Ты держишься за мной, если я не скажу иначе, — говорю ей. — Ты не неуязвима только потому, что Папочка любит тебя. Ты драгоценная. Я люблю драгоценные вещи. Я их храню.

Она приподнимается, зубы скользят по моей нижней губе, благословение в форме укуса.

— Тогда храни меня.

Я целую её в ответ, как клятву, ради которой намерен убивать.

В четыре утра мы стоим снаружи Собора Богоматери Скорбящей, одетые в чёрное, вооружённые и готовые совершить такой грех, за который тебе полагается особое место в любом Аду, что ждёт впереди.

СЕРА

Церковь не хочет, чтобы мы даже близко к ней подходили.

Я чувствую это ещё до того, как мы подъезжаем к ней в фургоне Джеймса. Это похоже на давление, — не грубая силовая стена Печати Растворения, а нечто более тонкое, вплетённое в саму землю под моими ногами. Оно гудит на частоте, которую мои кости узнают, даже если мозг не может её назвать, и это узнавание приходит с одним-единственным, безошибочным посланием:

Вам здесь не рады.

Папочка сталкивается с этим первым.

Его тени, которые текли вокруг нас, как чёрная река, собирались в сточных канавах, взбирались по стенам и поглощали уличные фонари, врезаются во что-то невидимое у края церковной территории и отшатываются. Тьма резко отдёргивается назад, словно руку дёрнули от раскалённой плиты, щупальца хлещут и сворачиваются сами в себя.

Звук, который издаёт Азраэль, вовсе не звук. Это вибрация в моей грудине, басовая нота ниже предела слуха. Нечто древнее и яростное сталкивается с чем-то столь же древним, которому плевать на ярость.

Его угольные глаза на одно мгновение вспыхивают жаром магмы, затем тускнеют. Тени отступают к тротуару и там бурлят, взбудораженные.

— Освящённая, — хрипит он.

— Дай мне попробовать, здоровяк, — говорит Джеймс.

Он шагает вперёд, но его шаг сбивается, полушаг превращает движение вперёд в неуверенность. Его обёрнутые тенями руки сжимаются по бокам. Тёмная материя, которую Папочка вплёл в его раны, в кости, мерцает, как свеча на сквозняке.

— Блядь, — выдыхает он. Потом громче, сквозь зубы: — Сука.

Он делает ещё шаг. Мерцание превращается в спазм. Тени на его кулаках истончаются. Освящённая земля тянет тьму на себя, заставляя каждую прошитую тенями клетку в теле Джеймса вспомнить, что она заимствованная, что она ему не принадлежит, что у вещи, питающей его воскрешение, здесь нет приглашения.

Он останавливается. Челюсть у него сжата так сильно, что я вижу жилы на его шее с двух метров за его спиной. Он бросает взгляд назад, проверяя, как далеко сумел пройти, и его глаза теперь сплошь угольные, синевы больше нет, и они горят яростью.

Ему точно не нравится, когда здание говорит ему «нет».

— Я могу продавить, — говорит он. Голос у него — гравий и битое стекло. — Это не стена. Это сопротивление. Я могу…

— Я пойду с тобой, — Эдди подходит, и их тени соединяются, сливаются, расходятся и снова сливаются, два тёмных течения встречаются в бурлении. — Медленно. Не пытайся просто проломиться.

Вместе они снова начинают идти вперёд.

Но Джеймс рычит и останавливается. Его пальцы сгибаются, разгибаются, снова сгибаются, борясь с каким-то невидимым течением, которое пытается напомнить им, что они всё ещё должны быть сломаны.

Сопротивление слишком сильное.

Эдди проходит мимо Джеймса и ступает на церковную территорию.

Для него реакция тише. Более внутренняя. Я вижу это по тому, как напрягается его позвоночник, по сдержанному выдоху, который туманится во внезапно похолодевшем воздухе. Его тени самые новые, и освящённая земля быстро их находит.

— Это как помехи, — тихо говорит он. — В крови. Становятся громче, чем ближе я подхожу.

Он делает ещё шаг, потом останавливается и остаётся стоять там, качая головой и глядя на церковь так, будто не может её понять.