Чтение онлайн

Из его открытых окон грохочут колонки стереосистемы. “Twisted” группы MISSIO. Бас сотрясает фундамент и отдаётся в подошвах моих ног.

Джеймс ведёт фургон прямо через мой газон, по тротуару и паркуется так близко к крыльцу, что бампер целует нижнюю ступеньку. Фары гаснут, двигатель стихает, и ночь снова становится смертельно тихой.

Он вываливается из фургона и заполняет собой дверной проём. Глаза дикие, быстро мерцают синим, чёрным, угольным, словно стробоскоп. От его кулаков тянутся тени, свиваются и щёлкают, тело вибрирует от насилия, которому некуда обрушиться.

— Молитва, — он преодолевает расстояние за три шага, его руки оказываются на моём лице, плечах, руках. — Ты в порядке? Тебе больно?

Качаю головой, хотя до «в порядке» мне далеко. У меня дрожат руки. Я не замечала этого, пока он не успокоил их в своём крепком хвате.

Джеймс читает моё лицо, и что бы он там ни увидел, его челюсть сжимается так сильно, что мышцы на шее выступают жгутами. Он притягивает меня к своей груди, одной рукой сминая в объятиях, в то время как с другой всё ещё стекают тени, которые хлещут и обвиваются вокруг нас обоих. Его сердце бьётся быстро и яростно, и я понимаю, что он боится за Эдди так же сильно, как и я.

Потом он поднимает взгляд, и его лицо меняется. Выражение заостряется во что-то более холодное, пока его испещрённые угольками глаза скользят от закрытого брезентом эркерного окна к закрытому брезентом кухонному окну.

— Это нихрена не окна, — говорит он. — Это приглашения для Винсента. Кто, блядь, знает, что он сделает дальше, Молитва. Эти брезенты не остановили бы решительного ребёнка, не говоря уже о человеке с пистолетом и тем, кому больше нечего терять.

Я вздрагиваю в его объятиях, пока внутри всё скручивает. Он прав. Винсент только что убил свою жену и подстроил всё так, будто это сделал Алый Палач. Он только что выстрелил в копа на общественной парковке. Этот человек пересёк все границы, какие только существуют, а человек, у которого не осталось границ, — это человек без пределов.

Моя тревога затормозила мозг и превратила меня в грёбаную идиотку. Без Папочки, без Джеймса у меня есть только я сама и мои тени. Хватило бы этого, чтобы остановить Винсента, если он уже здесь, уже внутри, прячется в тёмном углу этого разрушенного дома и ждёт, когда я повернусь спиной?

Эта мысль ударяет, как ведро ледяной воды.

— Джеймс, — мой голос опускается. — Думаешь, он уже здесь?

Его глаза резко вскидываются к моим. Угольки вспыхивают.

Джеймс отпускает меня, идёт к входной двери и с силой захлопывает её. Петли визжат. Рама всё ещё треснута после папочкиного нападения во время моего похищения, дерево расщеплено вдоль волокон, и дверь больше не прилегает плотно. Сверху осталась щель, достаточно широкая, чтобы просунуть руку, и ещё одна внизу, где покоробился порог.

После того как он запирает её, мы движемся вместе, в общей паранойе. Джеймс стягивает тени вокруг кулаков туже, пока они не затвердевают во что-то похожее на латные перчатки из замёрзшего дыма. Я достаю пушку. Её вес — маленькое, твёрдое утешение в моей ладони.

Как один, мы проверяем весь дом сверху донизу.

Когда возвращаемся наверх из пустого подвала, я выдыхаю воздух, который сдерживала с того самого мгновения, как эта мысль впервые вонзилась мне в череп. Дом наш. Пока что.

— У меня есть доски, гвозди и молотки, — говорю, глядя на деревянный пол.

Джеймс большим пальцем приподнимает мой подбородок, чтобы я посмотрела на него.

— Дом — не твоя вина, Молитва. Давай сделаем его безопасным для тебя, айе? Жди здесь. У меня в фургоне есть всякая хрень, которая поможет.

Он снова выходит на улицу, а когда возвращается, несёт ящик с инструментами, дрель и фанеру. Что ещё у него в кузове этого фургона, что может помочь убрать беспорядок любого рода? Этот мужчина — ходячий план на случай непредвиденных обстоятельств, завёрнутый в мышцы и дурные намерения.

После того как мы собираем ещё припасы из сарая за домом, мы принимаемся за работу.

Я держу деревянные листы на месте, пока он вкручивает шурупы с обеих сторон каждой рамы. Дрель визжит с каждым шурупом, пронзительным скулежом, от которого сводит зубы, но фанера держится. Это некрасиво. И даже не особенно надёжно против кого-то с ломом и мотивацией. Но это лучше, чем брезент и клейкая лента.

И это служит лежачим полицейским. Лежачие полицейские покупают секунды, а секунды сейчас — валюта выживания.

Я сажусь на кухонный пол, спиной к сплошной стене. Джеймс садится рядом, достаточно близко, чтобы наши плечи соприкасались, его обёрнутая тенями рука лежит на моём бедре. Пистолет у меня на коленях. Нож — в сапоге.

— Он его найдёт, — говорит Джеймс.

Тогда почему это занимает так много времени?

Я прислушиваюсь к тому, чего не могу услышать, — к пульсу моей связи с Папочкой, растянутой через расстояние, которое нас разделяет. Он там, снаружи. Ищет. Огромная, голодная тьма, которая решила вернуться в свою клетку, потому что в ней была я, теперь рвёт ночь на части, чтобы найти мужчину, который защищает меня своим разумом.

— Сколько времени ушло на то, чтобы исцелить тебя, Джеймс? — тихо спрашиваю я.

— Не знаю, — голос Джеймса тихий, без той игривой певучести или опасного мурлыканья, к которым я привыкла. — Думаю, довольно долго.

— Эдди держал меня в больнице, — говорю я. — Он снял лак с моих рук.

Челюсть Джеймса дёргается, кадык ходит вверх-вниз.

— Если Эдди умрёт, — говорю я, голос становится чем-то, чего я не узнаю: ровным, холодным и наполненным тенями, — я сожгу этот город дотла. Я начну с дома Винсента и закончу его костями, и я не остановлюсь, и меня не остановят, и всё, что останется от меня, когда всё закончится, не будет стоить спасения.

Джеймс смотрит на меня. Угольки в его глазах горят ровно, два тлеющих огонька во тьме.

— Айе, — просто говорит он. — А я подам тебе спичку.

— Это то же чувство, что было у меня, когда я думала, что ты мёртв, Джеймс, — шепчу я. — И когда снова и снова смотрела видео, где Алый Палач тебя пытает.

— Знаю, — он сжимает моё бедро.

— Прости, — эти слова такие пустые по сравнению с тем, что я чувствую на самом деле.

— Не извиняйся. Ты ни разу не сделала ничего плохого, — он проводит пальцами по моей щеке.

Я выдыхаю лишённый веселья смешок. Я сделала предостаточно плохого.

Тени Джеймса пульсируют в такт моему сердцебиению, а может, моё пульсирует в такт его. Теперь мы связаны, оба привязаны к одной и той же тьме, и в тишине этого заколоченного дома я чувствую, как нить между нами гудит общим страхом.

— Когда я был мелким, — говорит Джеймс, — и папаша был в ярости, я прятался в шкафу под лестницей. В двери была щель, достаточно широкая, чтобы смотреть сквозь неё. Я видел, как мимо проходят его ботинки. Туда-сюда, туда-сюда. И думал: если я просто буду достаточно тихим, если просто буду достаточно неподвижным, может, он забудет, что я существую.