Чтение онлайн

Джеймс занимает моё место, вбиваясь в Серу с дикой силой, пока я перемещаюсь к её рту. Я устраиваюсь над её головой так, чтобы видеть её всю, видеть всё, что мы с ней делаем, а затем трахаю её горло, пока слёзы не начинают течь из-под повязки. Её рот расслаблен, использован, но она жадно сосёт меня, работая языком так хорошо, как только может.

Я наклоняюсь, целуя и вылизывая путь вниз по её животу к клитору, пока она продолжает глотать мой член.

Азраэль остаётся в её заднице, его тени по очереди хлещут её сиськи и дразнят соски, заставляя их твердеть острыми пиками.

Джеймс режет её снова, проводит линию по бедру, рассекая сигарообразный26 шрам, и мы по очереди слизываем кровь. Тени просачиваются внутрь, игра с кровью заставляет её извиваться. Пока я слизываю её с кожи, я опускаю руку, собираю её возбуждение с бедра и слизываю с пальцев. Вкус её крови металлический, первобытный, и он смешивается со вкусом её киски на моих губах.

Теперь мы все отмечены ею, связаны кровью, спермой и тенью.

Я выхожу из её рта, а затем устраиваюсь между её ног рядом с Джеймсом. Я вхожу вместе с ним, и она кричит, когда мы вдвоём заполняем её пизду, растягивая невозможным образом, пока Азраэль продолжает брать её задницу.

Пошлые, влажные звуки наполняют комнату, её дырочки раскрываются и хлюпают вокруг нас. Я чувствую член Джеймса рядом со своим, жар и трение, то, как её пизда пытается вместить нас обоих. Тесно, почти слишком тесно, давление перехватывает дыхание, но она принимает это, её тело уступает.

Она была создана для этого, длянас.

Всё тело Серы содрогается, когда очередной оргазм разрывает её, превращая простыни в мокрое месиво. Но её пизда всё ещё сжимается, всё ещё голодна, тиски потребности.

Мы все близко. Я чувствую это: рваное дыхание Джеймса у моего плеча, пульсацию теней Азраэля, собственный контроль, который распадается на чистое ощущение.

Через несколько секунд мы кончаем вместе. Мы с Джеймсом изливаемся в её киску, горячая сперма заливает её, пока Азраэль кончает ей в задницу. Последними, вдавливающими толчками и тенями мы заталкиваем это глубже, набивая её нашим семенем.

Сера обмякает, измотанная, тело безвольно. Мы осторожно освобождаем её, тени растворяются, повязка исчезает. Она покрыта кровью, спермой, потом и слезами. Шедевр использования, вытраханная до сырости и готовая уничтожать.

Мы держим её, все трое окружая, наши тела прижаты к её телу на кровати. Её дыхание выравнивается, становится глубоким и медленным, когда усталость забирает её. Она засыпает через несколько минут, лицо впервые за долгое время умиротворённое, устроенное в сгибе моей руки, ладонь Джеймса на её бедре, холод Азраэля укрывает нас всех, как одеяло.

Охота ждёт в её снах. Но пока Сера наша.

СЕРА

Я засыпаю в объятиях своей свиты, тело ноет, похоть утолена, и просыпаюсь внутри церкви, которая знает, что меня здесь быть не должно.

Сон начинается не так, как обычно начинаются сны, не с мягкого проявления. В одно мгновение я прижата между Джеймсом и Эдди, холод Папочки обвивает мои лодыжки, а в следующее уже стою в центральном проходе Собора Богоматери Скорбящей, босыми ногами на камне.

Тебе нельзя здесь быть, Пенелопа.

Шёпот освящённой земли тоже здесь, но теперь он меньше, тоньше, голос, кричащий из-за запертой двери, приглушённый до непонимания. В мире бодрствования он оттолкнул меня тяжестью накопленной веры, стеной божественного отторжения, от которой мои тени закричали, а кровь попыталась выбраться сквозь кожу. Здесь это просто звук, просто слоги, просто воспоминание о власти без зубов, чтобы эту власть применить.

Я улыбаюсь пустому воздуху. И что ты с этим сделаешь?

Папочка — присутствие у меня за спиной, не форма, а давление, архитектор коридора, по которому я прошла сюда. Он не может войти полностью, но его достаточно здесь. Я чувствую его в швах сна, он держит его открытым, терпеливый Бог с рукой на двери.

Я иду вперёд.

Церковь неправильная, искривлённая, как некоторые вещи во снах. Скамьи там, где должны быть, ряды тёмного дерева с синими мягкими сиденьями, сборниками гимнов, вложенными в спинки. Алтарь стоит в дальнем конце под окном-розой, которое разливает по каменному полу свет цвета луны. Витражные святые смотрят вниз со своих панелей своей нарисованной скорбью и позолоченными нимбами.

Но пропорции лгут. Проход тянется длиннее, чем позволяет физика, алтарь отдаляется, даже когда я иду к нему, а сводчатый потолок расплывается каждый раз, когда я смотрю на него, и снова становится чётким, когда отвожу взгляд.

Я прохожу мимо исповедальни. Дверца приоткрыта. Внутри мужчина в священническом облачении сидит, склонив голову, но, присмотревшись, я вижу, что облачение пустое, полое, уложенное вокруг столба пыли, который держит форму.

Этот сон уже, мать его, странный, а он только начался.

Стояния крестного пути развешаны по стенам, но сцены все неправильные. Христос, несущий крест, — это Христос, несущий меня: моё тело перекинуто через его плечи, мои чёрные волосы рассыпались по его спине. Христос, прибитый к дереву, — это Христос, прибитый к земле в переулке, в том самом, где моя жизнь закончилась впервые. Христос, положенный во гроб, — это Христос, положенный в мой старый дом в Канзас-Сити, под землю, через которую я пять лет прорывалась когтями, пытаясь найти путь обратно к дневному свету.

Церковь знает, что я такое. Церковь знает, что со мной сделали. И церковь, созданная отталкивать таких, как я, понимает, что я уже внутри.

Я дохожу до трансепта27, и именно тогда замечаю его.

Винсент в третьей скамье от начала, с левой стороны.

Он лежит прямо на синей ткани и крепко спит. Рот слегка приоткрыт, грудь поднимается и опускается в мягком ритме мужчины, который верит, что он в безопасности. Руки сложены на животе, пальцы переплетены, поза человека, лежащего в гробу.

Хорошо. Тренируется.

Я иду к нему. Камень под ногами холодный, и холод поднимается по моим ногам, расцветает в груди и становится холодным огнём, который был моим единственным источником тепла с тех пор, как я вытащила себя из Канзас-Сити и решила, что лучше буду оружием, чем женщиной. Королевой, а не изгнанницей.

Я останавливаюсь рядом с ним и смотрю вниз, на мужчину, который меня сломал.

В мире бодрствования он когда-то был шерифом. У него был значок, пистолет, форма, участок, репутация и накопленная власть, которую он носил как броню. Я отняла у него всё это с помощью судьи Каллахана, ныне покойного, но Винсента всё ещё защищает каждый институт, который когда-либо выбирал удобную ложь вместо неудобной женщины.