Чтение онлайн

Алексей и Валентин сидели на кухне, тихо переговариваясь и смакуя ледяной чай. Воеводин сел к столу, задумавшись и опустив голову.

— Слышь, Димыч, а что у тебя с плечом, что ты даже тоненькую Людочку поднять не смог?

Воеводин криво усмехнулся и тихо бросил:

— Не только с плечом, но и с головой тоже. Ты, Алёшка, налей по одной, нарушу своё обещание, а больше мне всё равно нельзя. — Он замолчал, потом посмотрел на друзей и выдохнул: — А потом поговорим.

Вегержинов налил привезённую им финскую водку в матовой, будто запотевшей бутылке в маленькие рюмки, Дмитрий молча взял свою и также молча выпил, проговорив сквозь зубы:

— Без слов, мужики, и не чокаясь. За моих бойцов, что остались в тех проклятых горах…

…— В том, что случилось тогда в январе, есть и моя вина. Я должен был, просто обязан был подумать о том, как далеко всё это может зайти, — Воеводин стоял у окна, сложив руки на груди. — Но я не думал, что такое разпиздяйство возможно в нашей армии. Да что там — в армии! В стране! А самое страшное было услышать из радиоперехвата, как какая-то сука в золотых погонах приказала развернуть вертолёты, которые за нами шли. У меня тогда уже два двухсотых было. Совсем мальчишки, только призвались. Поэтому когда я понял, что нам оттуда живыми не выйти, я решил, что лучше под трибунал пойду, но мои срочники живыми останутся. Я ещё глупо рассчитывал на то, что смогу с теми договориться, но когда они потребовали немедленно сдаться в плен, пригрозив миномётным обстрелом высоты, где остались мои парни, понял, что договариваться не с кем. Я… известил по радиосвязи командование о своём решении, ответ даже слушать не стал. После уничтожения блокнотов с шифрами связи и радиостанций мы спустились в ущелье. Последним сдался наш снайпер, предварительно приведя в негодность свою бесшумную снайперскую винтовку. Ибо нехер, — усмехнувшись сказал Дмитрий. Он сделал глоток холодного чая и продолжил: — Двух погибших бойцов сначала несли на носилках, что смастерили из веток и плащ-палаток. Но потом услышали наши вертушки, которые вопреки приказу пошли в нашу сторону, после чего от нас потребовали бросить тела убитых. Недавно мне сказали, что родители тех мальчишек смогли забрать их останки весной, когда снег и лёд сошли.

— Слышь, Димыч, говорили, что они наших редко в живых оставляют, — заметил Кучеров, вспоминая раненых, доставленных к ним в госпиталь.

— Да, правда, только нам повезло, ни один из моих пацанов за время плена не получил тяжких увечий, не подвергался жестоким пыткам и не был убит. Били, конечно, но не убили. А всё потому, что среди тех оказались мои сослуживцы по Афгану. Да не простые, а их начальник разведки и контрик*, что раньше в одной бригаде со мной служили. Я там многое услышал, мужики. И увидел. И понял некоторые вещи, с которыми никогда смириться не смогу. Что и выложил на допросе уже у нас. Думал, закроют далеко и надолго, но начальник специальной разведки ГРУ за нас горой, понял, что мы попали в окружение по глупости наших генералов, наших же, бля, начальников, когда всё было не подготовлено. Приказал всех моих подчинённых отпустить, я пока здесь останусь, надо разобраться, что за сука у нас наверху сидит, что всех и вся сдаёт. Да и голову с рукой в порядок привести надо, хотя понимаю, что с таким плечом парашют мне будет только сниться.

— А сколько вас в плен попало? — тихо спросил Вегержинов.

— Сорок восемь, — тут же отозвался Воеводин. — Поначалу даже разговоров о передаче нас домой не было. А отыгрались на нас по полной программе! Пропагандисты хреновы! И журналюг приволокли, и родителей моих бойцов привезли, чтобы всё это снять и потом по телевидению крутить, типа мы враги, а с них прям иконы пиши. Одного рядового чуть не до смерти избили за то, что он крест отказался снять. Это я потом узнал, что это не первый такой случай.

— А с тобой что произошло?

— По голове бутылкой получил, после чего паралич схлопотал, поэтому-то меня и позже передали нашим. Если бы не генерал Цаголов**, дай ему здоровья и Бог, и Аллах, хрен бы я с вами сейчас разговаривал. Генерал у них в большом почёте, авторитет среди кавказцев, он-то и участвовал в нашем освобождении.

— А почему ты про трибунал подумал? — Кучеров встал и вытащил из холодильника кусок колбасы, порезал её крупными ломтями и положил на тарелку.

— Потому что мне им пригрозили, как только мы на Кавказ прибыли, — спокойно отозвался Воеводин и сел к столу. — Вы же помните югославские горы? Вот, а я к тому же ещё афганские не забыл. А потому как только нас в Моздоке высадили, я понял, что наш опыт ведения войны в горах коту под хвост можно засунуть, где уже наша с вами история и география проживают. Понимаете, я много переосмыслил и понял, в чём была наша ошибка.

Дмитрий отодвинул тарелку и взял в руки ложки и вилки, показывая, как выглядели склоны проклятых им гор и где находился его отряд. Перед Кучеровым и Вегержиновым сидел боевой офицер, который чётко знал, как и что он должен был делать.

— Горы в Чечне с густой растительностью. Мы поднялись вверх, чтобы занять господствующие высоты, но не учли того, что это не давало нам такого же преимущества, как в Афганистане, где скудная растительность не мешала обзору склонов с вершины. Да и бойцы мои не были подготовлены к ведению боевых действий в горах. Они дислоцировались в Аксае, расположенном в степной местности, — это ж наша родная Ростовская область, — а там такие навыки получить невозможно. За время нашего нахождения в Моздоке в течение всего двух недель мы просто физически не могли подготовить личный состав к передвижению в горах. Да и погода была говно, поэтому и высадка десанта проводилась в незапланированные места, что исключило работу артиллерии, а потом и эвакуацию, к тому же сказалась усталость пацанов от многодневного перехода по горам с тяжёлым снаряжением. Я тогда ещё до высадки сказал, что операция обречена, на что мне прямо было заявлено «под трибунал захотел, подполковник?» Вот я и решил, что лучше уж трибунал мне одному, как командиру, чем позволить убить сорок восемь пацанов. Понимаете, нас никто даже слушать не хотел. Нами руководил тот, кто был убеждён, что побритый боец сражается лучше небритого! Увы, но нашим доводам противостояла безудержная жажда выбиться наверх любой ценой и любым путем, подкреплённая цепкими тренированными мозгами, невероятное самомнение и пафос, помноженные на исключительный воровской рефлекс. И это я вам прямо говорю, а когда с заокеанскими инструкторами поближе пообщался, то понял, что всё это не просто так. Мужики, запомните мои слова, эта война не последняя. Американским интересам наиболее соответствует тлеющий низкоинтенсивный конфликт где-то у нас или в Европе, угли которого они будут периодически помешивать кочергой и докладывать дровишек, верьте мне.

— Ну с этим-то всё ясно было ещё в Югославии. Но это наша страна, наша территория, в конце концов у нас приказ, — тихо ответил Вегержинов.

— Приказ может отдавать человек, который за нас с вами, за эту страну, за территории эти сраные готов жизнь отдать! Как-то нас, молодых лейтенантов, собрал командир, которого я считаю лучшим из всех, с которыми служил, и сказал, что понимаешь, какие они тяжёлые, эти офицерские звёзды, только тогда, когда снимаешь китель, вернувшись домой. Так вот, решение и приказ — это квинтэссенция всего пути, который прошёл офицер и командир. От того, какое решение ты принял и как отдал приказ, зависит победа в бою. И я готов всё это взвалить себе на эти самые звёзды, да только мое желание нахер никому не снилось! И над этим всем должен стоять человек, который думает так же! — вдруг вскипел Воеводин. — А я такого человека пока не вижу! А выполнять приказы главнокомандующего, который…

Дмитрий умолк, сжал кулаки и сглотнул. Затем одним глотком выпил остатки чая, резко встал и вернулся к окну, за которым гудел никогда не засыпающий город.

— Есть в наших вооруженных силах такая категория, как высокопоставленный еблан, — продолжил свой монолог Воеводин. — Это тот, который боится доложить наверх, что у него чего-то не хватает, да и вообще предпочитает не докладывать неприятные новости. При докладе начальству он имеет вид лихой и придурковатый, а на вопрос «чего не хватает?» отвечает, что он всем обеспечен, даже если у него ничего нет. Плохо быть ебланом, неправильно, а на войне не просто плохо, а преступно. «От дохлого осла хотя бы уши»: всё равно мы, типа, какой-то результат получим, и это надо будет завернуть в обёртку победы и преподнести на золотом блюдечке наверх, а потом звания с наградами получить. Главное кулаками потрясти и джигу станцевать на костях погибших мальчишек! А у нас, простите, мужики, и главнокомандующий из этой же категории. Мне америкосы одно занимательное видео показали, после которого я понял, что… что в такой армии, под таким командованием я служить не буду! В армии, где в городских боях пользуются туристическими картами десятилетней давности, где потерь «дохера», а профита «нихера». И тут не работает золотое правило жизни: не знаешь — молчи, а знаешь — помалкивай. Тут орать надо во весь голос! Потому что когда наш главнокомандующий в конце своей речи о победе над коммунизмом произносит фразу «Господи, благослови Америку!»***, мне удавиться со стыда хочется!

— Ты о чём? — удивленно переглянулись Кучеров и Вегержинов.

— Вот именно об этом. Нам это видео никто не показывал, мы только знали, что президент в Штаты ездил, а вот америкосы всё записали. И дали нам посмотреть, чтобы мы убедились, за что воюем. И чьи приказы выполняем. Поэтому я и решил уволиться. Пусть у меня выслуги не хватает, я по здоровью уйду. Наша дивизия, мужики, на плаву держится только благодаря командиру. К нам новые офицеры влились из дружеской южной республики, там свои вооружённые силы в пешее эротическое путешествие отправляют, всё делают, чтобы угодить заокеанскому обкому. Ладно, страна развалилась. Ладно, партию запретили. Но армия? Неужели все забыли великие слова — «народ, не желающий кормить свою армию, вскоре будет кормить чужую»? Всё забыли, всё похерили, на смерть играючи посылают, не думая о будущем. А ещё почему-то никто не думает о том, что армия, уходящая на войну, и армия, возвращающаяся с войны, — это две разные армии. И никто не знает, во что это в будущем выльется. Да только я в такой армии, что от былого величия осталась, служить не буду, — угрюмо закончил Воеводин и вернулся к столу.

— Чем заниматься тогда планируешь? — спросил Вегержинов, прищурившись и внимательно разглядывая друга.

— Охранником в магазин пойду, — с усмешкой ответил Дмитрий. — Надеюсь, что Людочка и родные меня поддержат. В криминал меня не возьмут. Точнее возьмут, да я не смогу воров покрывать.

— Мы, Димыч, в такое время живём, когда вор на воре сидит и вором погоняет, — ответил Алексей. — Я вот о чём подумал. Вы с Людочкой в столицу переехать не хотите?

— Пока не думали об этом, ей институт закончить надо. А это не скоро будет, а там поглядим.

— Гляди, но учти, что мне ты можешь понадобиться, Дмитрий. — Вегержинов сцепил пальцы и обвёл взглядом сидящих за столом друзей. — Я ведь не шутил, что клиника мне в наследство достанется. Я тоже, мужики, решил по окончании факультета подумать о хлебах гражданских. А свои люди мне понадобятся. Так что есть у вас ещё в запасе года три, думайте, но помните — мои двери всегда открыты для вас. А теперь спать.

Они разошлись по комнатам, долго ворочались, вспоминая разговор и анализируя всё сказанное, понимая, что прошлого не вернуть, а в настоящем надо как-то жить, служить, а как это делать после того, как понимаешь, что ты нахер никому не сдался? Вот это и есть главный на сегодняшний день вопрос. Но жить надо, хотя бы для того, чтобы увидеть, чем этот бардак закончится!