Чтение онлайн

— Ну, въ такомъ случа… вамъ нечего и объясняться съ дядей и нечего меня останавливать… Поединокъ является единственной панацеей всхъ золъ. И я попрошу секундантовъ поставить самыя суровыя условія.

И Френчъ поднялся съ кресла.

— Ради Бога! — вскрикнула Эми. — Вы безжалостны.

— Не я, а вы…

— Я сегодня объявлю дяд все…

— И если онъ откажетъ, то… начнете пуще плакать?

— Нтъ. Если онъ откажетъ, я ему скажу, что я противъ его воли пойду за васъ.

— Это будетъ угрозой, или вы дйствительно способны на такой ршительный шагъ?..

— Я думаю, — тихо произнесла Эми.

— Вы только думаете, но не убждены… Ну-съ, какъ хотите… Все въ вашихъ рукахъ… Мое счастіе и даже моя жизнь… Да, ужасная, роковая встрча въ жизни! — вдругъ воскликнулъ онъ, проводя рукой по лицу. — Стоило родиться на свтъ, чтобы умереть изъ-за безхарактерности русской двушки! Любить, быть любимымъ — и умереть… Ужасно!

— Этого не будетъ… Я… Я готова на все. Я уйду къ вамъ посл отказа дяди и мы удемъ… тотчасъ.

— Ваше слово… Дайте слово.

— Даю.

Френчъ двинулся, быстро охватилъ станъ двушки и, прижавъ ее въ себ, приблизилъ лицо свое въ ея лицу…

— Тогда ты моя невста, — шепнулъ онъ. — И съ этой минуты я могу требовать доказательствъ…

— Да. Да…

И Эми, склонивъ голову къ нему на грудь, подставила лицо. Онъ тихо прильнулъ къ нему съ поцлуемъ.

Затмъ Френчъ быстро вышелъ. Эми осталась одна, трепетная, въ слезахъ, но сіяющая.

— Да. Да. На все пойду… Что мн они… вс!.. — шептала она.

А Владиміръ Ивановичъ Дубовскій все колебался и оттягивалъ свой визитъ къ соотечественнику, котораго давно зналъ, но отъ котораго всегда сторонился. И теперь, Богъ знаетъ почему, ему просто претило хать къ этому странному русскому или «аглицкому россіянину», какъ онъ прозвалъ Гастингса-Машонова.

И Владиміръ Ивановичъ вдругъ ршилъ совсмъ другое… хать объясниться съ самимъ Френчемъ. Указать ему, что этотъ бракъ немыслимъ… Честью проситъ его оставить Любочку въ поко!

И вдругъ ршивъ, онъ тотчасъ же и собрался, благо близко…

Конечно, Френчъ сначала крайне удивился визиту, но затмъ сдлался тотчасъ же суровъ и холоденъ… Онъ понялъ, съ чмъ является сановникъ, еще ни разу не бывавшій у него.

— Monsieur Френчъ, у меня до васъ крайне важное дло, и вотъ почему я ршился безпокоить васъ…

И Дубовскій какъ-то подтянулся и собрался говорить съ энергіей, показать себя.

— Благодарю васъ за честь, что пожаловали. Что прикажете? — сказалъ Френчъ.

— Изволите видть… Я много слышалъ о васъ хорошаго отъ общихъ знакомыхъ. Я не удивляюсь, если вы симпатичны моей племянниц.

И Дубовскій думалъ про себя:

«Чего это я виляю да лебежу! Надо бы похолодне и порзче. Ишь онъ Наполеономъ какимъ на меня смотритъ. Точно я проситель, а онъ министръ».

Но, однако, Владиміръ Ивановичъ ничего не сказалъ рзкаго, а продолжалъ вилять и лебезить. Всю свою жизнь онъ любезничалъ со всми. И съ тми, отъ кого ожидалъ «великихъ и богатыхъ милостей», и съ тми, отъ которыхъ ничего ждать или желать не могъ. И съ послдними онъ даже бывалъ любезне. Его характерная черта въ жизни была та же, что и въ игр въ карты: постоянный «пасъ» отъ отсутствія иниціативы, смлости, предпріимчивости. Въ картахъ, чуть не хватаетъ дамы или валета, при полной масти, Дубовскій думалъ, вздыхалъ и говорилъ: «пасъ». Въ жизни — тоже…

Посл разъясненія всего дла, мягко и заискивающе, Дубовскій прибавилъ:

— Ну-съ, что же? Какъ быть?

— Я люблю вашу племянницу, г. Дубовскій. И она раздляетъ мое чувство къ ней. И я поэтому, въ отвтъ на ваши слова, могу только просить у васъ — хотя вы и не отецъ ей — ея руку.

— Я ничего не имю противъ васъ, monsieur Френчъ. Вы не хотите меня понять. Именно я не отецъ, а дядя и опекунъ, и какъ племянница хочетъ, такъ и поступитъ. Но все-таки я являюсь просить васъ подумать…

— Извините, г. Дубовскій, тутъ думать не о чемъ. Mademoiselle Скритицына, конечно, давно ршила, что ей длать. Но она все-таки, прежде всего, желаетъ вашего согласія на бракъ, котораго… котораго вы не даете.

— И не дамъ! — вдругъ не произнесъ, а заревлъ Дубовскій. И въ немъ сказался русскій человкъ, который терпитъ, терпитъ и ухнетъ сплеча… И вмсто того, чтобы во-время отгрызнуться, опоздавши, убьетъ до смерти.

Френчъ — англичанинъ — опшилъ.

Любезный, обходительный, сладкій Дубовскій вдругъ превратился въ дикаго варвара свера, въ медвдя, былъ щебетавшей канарейкой и сталъ волкомъ.

— Вотъ это я и желалъ узнать! — отвтилъ Френчъ, не зная, что сказать.

— Ну, вотъ… Et savez! — произнесъ Дубовскій, переведя съ русскаго, но тотчасъ прибавилъ:- sachez-le.

— Но потрудитесь мн объяснить, — заговорилъ Френчъ, — что можете вы имть противъ меня?

— Ничего… Я васъ мало знаю… Но я бы желалъ, чтобы племянница вышла за русскаго, за соотечественника…

— Это понятно и совершенно естественно!.. — заявилъ англичанинъ и смолкъ.

Дубовскій поднялся и сухо сказалъ: «Adieu». Но руку все-таки подалъ.

Выйдя на улицу, онъ ворчалъ:

«Дубинскій ты, а не Дубовскій! Отъ дубины, а не отъ дуба происходишь… За какимъ я дьяволомъ лазилъ къ нему».

Прошли три дня. Два раза видлась Эми съ Френчемъ и узнала, что все готовится, а затмъ, что все готово. Но и готовить особенно нечего было. Предполагалось, что они выдутъ, изъ Парижа и чрезъ Кале-Дувръ, очутившись въ Англіи, продутъ въ Ирландію, гд живетъ старушка, мать Френча. Обвнчавшись по католическому обряду, они дадутъ знать дяд-опекуну. Внчаніе въ русской церкви въ Париж, конечно, будетъ уже явное, съ приглашенными и съ дядей-распорядителемъ malgr'e lui.

Эми, однако, не ликовала, а напротивъ, была крайне возбуждена и скоре тревожна и грустна, нежели довольна и счастлива.

«Что-то» томило ее… Такъ называла она необъяснимое чувство, которое гнетомъ сказывалось въ ней съ тхъ поръ, что она ршилась бжать. Самое слово «бжать» было ей противно. Каждый разъ, что она думала о предстоящемъ путешествіи вдвоемъ съ Френчемъ-«не мужемъ» — ей становилось стыдно. Она не могла себ представить, себя уврить, что это дйствительно ршено и что это «такъ будетъ». Внчаться въ Ирландіи тайно отъ дяди въ присутствіи его матери ей не казалось ни стыднымъ, ни страшнымъ. Но это путешествіе — что-то ужасное, срамное, невроятное и невозможное.