Чтение онлайн

Если лиллипутъ Дюкло съ двадцатью-пятью тысячами умершей вдовы-пріятельницы попалъ на балы виконтовъ и русскихъ князей и считалъ себя уже счастливымъ, то Бробдиньякъ или гигантъ Мойеръ надялся кончить милліономъ. Прежде всего онъ постарался овладть страшнымъ оружіемъ нашего времени, остре сабли и кинжала и убійственне винтовки и берданки — перомъ для печати. И это оружіе въ его сильной и искусной рук могло стать страшне динамита для мирныхъ гражданъ. Онъ воспользовался прежде всего уже существующимъ на свт изобртеніемъ и усовершенствовалъ его, довелъ до практическаго приложенія на пользу, если не общечеловческую, то индивидуальную. Нкій витязь сказочный только нашелъ и видлъ змя дракона, а Ерусланъ его побдилъ. Нкіе Уайты, Аркрайты, Фультоны — только поняли силу пара, но вполн овладли имъ другіе. Нкій изобртательный человкъ додумался до шантажа. Мойеръ перенесъ его въ печать и довелъ до тонкостей, усовершенствовалъ въ деталяхъ. Была власть — деньги, но шантажъ сталъ властью даже надъ деньгами. Чрезъ десять лтъ журнальнаго поприща въ двухъ газетахъ, съ большимъ однако трудомъ, въ пот лица, съ натручиваньемъ мозга, — Мойеръ сталь человкомъ властнымъ. И скоро повсюду, не въ одномъ Париж, явятся Мойеры, которые будутъ сорить деньгами, давать взаймы направо и налво, дарить красавицамъ кареты, лошадей, серьги въ двадцать тысячъ и кружева, принадлежавшія Маріи-Антуанет.

Разумется, Жакъ Мойеръ, усовершенствователь шантажа, былъ въ то же время престидижитаторъ новаго покроя, фокусникъ „конца вка“. Не изъ тхъ, что богобоязненно и благодушно стрляютъ изъ пистолетовъ канарейками, а изъ тхъ, что палятъ сотнями и тысячами франковъ; не изъ тхъ, что длаютъ выпускныя яичницы въ шляпахъ, а изъ тхъ, что длаютъ омлетки изъ министровъ, милліонеровъ и вообще сильныхъ міра сего.

Вмст съ тмъ Мойеръ ждалъ и ждалъ… когда же фортуна явится. До сихъ поръ это былъ трудъ, но еще не удача. Когда же будетъ награда? Когда же онъ добьется мста среди посланцевъ народныхъ въ палат, и посл блестящихъ рчей, дерзкихъ запросовъ и ловкихъ „сверженій“, займетъ мсто кого-либо изъ павшихъ. А затмъ… Затмъ, все завоевано… Деньги, власть, слава и вс наслажденія земныя. И не бойся на свт никого и ничего, кром двухъ дьявольскихъ исчадій: болзни и пресыщенія.

Разумется, умный Мойеръ видлъ и чувствовалъ, что люди кругомъ него раздлились на два сорта, — на тхъ, что стремятся къ нему съ объятіями, и тхъ, что сдержанно терпятъ его… Но случись, что эти вторые отвернутся отъ него, первые забьютъ его каменьями…

Первыхъ онъ презиралъ… Вторымъ говорилъ мысленно:

„Да. Вы честные люди, потому что эта роскошь нашего времени — честность — была вамъ съ юношества доступна, а я эту роскошь долженъ завоевать. Погодите, скоро и я буду въ состояніи себ позволить эту прихоть… Тоже буду честный человкъ“!

Мойеръ отлично понялъ, что графъ Загурскій пригласилъ его въ секунданты или зря, случайно, или вслдствіе невозможности найти кого-нибудь въ своей сред. Во всякомъ случа, журнальной богем это приглашеніе было лестно.

Секунданты назначили себ свиданіе въ кафе.

Переговоривъ обстоятельно о дл, объ условіяхъ поединка, мст его, род оружія, формы или порядка стрльбы, оба замолкли на минуту, какъ бы собираясь разстаться. Д'Ульгатъ уже взялся за шляпу-цилиндръ, палку съ огромнымъ золотымъ яблокомъ и за коричневыя перчатки съ черными полосами.

— Voil`a! — вздохнулъ онъ, какъ бы говоря: «Навязалось глупое дло, хлопотня безъ выгоды и барышей».

Мойеръ его понялъ и дернулъ плечами.

— Le vin est tir'e,- il faut… Quoique c'est un tord-boyaux… Веселаго мало… Иностранцы всегда обращаются не къ своимъ соотечественникамъ, а къ намъ.

— Графъ Загурскій и баронетъ Френчъ! — замтилъ вскользь д'Ульгатъ и быстро глянулъ въ глаза собесдника, будто говоря: «Этакіе» обращаются къ вамъ.

Мойеръ опять догадался на полуслов и понялъ намекъ.

— Во всякомъ случа, я очень радъ, mon cher monsieur, что cette affaire d'honneur двухъ иностранцевъ дастъ намъ случай ближе познакомиться… Мы съ вами часто встрчаемся въ этомъ разнохарактерномъ обществ, составленномъ изъ всхъ народовъ міра, но до сихъ поръ намъ не случалось обмниваться мыслями. Скажите `a propos… Что такое эта красивая русская графиня… Une femme aga`eante! N'cst-ce pas?

— Да, — разсмялся д'Ульгатъ.

— Между нами… Загурскій вдь son bon ami?

— Ба?! — удивился этотъ.

— Я спрашиваю, а не утверждаю.

— Не знаю. Ей Богу.

— И ухаживаетъ за чахоточной милліонершей изъ Америки.

— Ба? — повторилъ д'Ульгатъ.

— Я спрашиваю только… Онъ же тратитъ безумныя деньги на Діану д'Альбре. Послдняя пара лошадей стоитъ les yeux de la t^ete.

— Что вы? Разв… У него, стало быть, одновременно два увлеченія.

— Да. Онъ влюбленъ, а Діана… je ne vous ferais pas l'outrage de vous renseigner. Вы — парижанинъ и понимаете, насколько такая женщина, какъ Мари Крюшонне, можетъ быть влюблена. Да ей и некогда. Въ качеств Діаны д'Альбре, у нея три спектакля въ недлю и шесть репетицій.

— Еще бы! — воскликнулъ д'Ульгатъ. — Да у нея и много слишкомъ обожателей… C'est une machine `a r'ep'etition.

— Comme elles le sont toutes…

— Pas toutes! — снисходительно замтилъ д'Ульгатъ.

— Toutes! — настаивалъ журналистъ. — Вы хотите сказать, что знаете такую женщину или такихъ женщинъ, которыя способны привязаться, способны полюбить. Да, но въ первый разъ и на одинъ разъ — по неопытности. И чмъ больше женщина въ первый разъ любила, страдала, жертвовала собой, тмъ большимъ звремъ она на всю жизнь становится. Elle же venge de son premier homme sur toute l'esp`ece… И за шестимсячную обманутую любовь она всю свою жизнь обманываетъ нашего брата всхъ лтъ, всхъ типовъ и всхъ странъ… Enfin!.. Tr^eve de v'erit'es de monsieur de la Palisse! Скажите лучше: вы давно знаете вашего «доврителя», вашего англійскаго баронета?

— Нтъ. Познакомился съ нимъ прошлой осенью въ дом баронессы Вертгеймъ.

— Молодой или старой?

— Молодой…

— Милая женщина. Милый ребенокъ. И ничего не видитъ, не знаетъ… Воображаетъ, что ея мужъ богачъ.

— Разв онъ не богатъ?

— У него ничего нтъ. Pas le sou!

— Однако, обстановка. Отель… Балы…

— Не его… Все чужое… Ныньче даютъ, завтра перестанутъ давать, и онъ — sur le pav'e.

— Кто? Мать?

— Мать передаетъ.

— А даетъ-то кто же?

— Je ne suis pas une m'echante langue. Поэтому вамъ этого не скажу. Впрочемъ, это не слухъ. Я знаю это наврное. Боже мой! Въ качеств журналистовъ — чего мы не знаемъ! Знакомы вы съ барономъ Герцлихомъ?

— Разв онъ? Неужели? Еслибы не вы это говорили…

— То вы бы не поврили… Напрасно…

Мойеръ обернулся къ дверямъ кафе и крикнулъ:

— Gar`eon! Дайте мн третьяго-дня нумеръ газеты «Mappemonde»!

И онъ прибавилъ загадочно и лукаво:

— Vous allez le d'eguster… C'est exquis.

— Какъ? Въ газетахъ…

Мойеръ сдлалъ жестъ, говорившій: терпніе! Гарсонъ быстро приблизился и, вскрикнувъ:- Voici! Du mercredi, douze!.. — положилъ газету на столикъ и такъ же быстро отошелъ.

Мойеръ развернулъ газету и, указавъ «entrefilet» въ десять строкъ, подалъ ее собесднику.

Д'Ульгатъ съ крайнимъ любопытствомъ уткнулся носомъ и сталъ читать:

«На дняхъ въ одномъ большомъ парижскомъ „Cercle“ былъ поднятъ молодежью вопросъ: можно ли всякому богачу обожать чужого сына, хотя бы сына своей старой сожительницы отъ ея мужа, но настолько, чтобы давать ему сто тысячъ на прожитокъ, не будучи влюбленнымъ въ его молодую и красивую жену?. — Невозможно, отвчали многіе. — Можно! — Нельзя! — Можно!. Пари! — Идетъ! — А бароны Е. и V.,- заявилъ спорщикъ. И вс.ъ проиграли».