Экзотики
Шрифт:
Баронъ не погнался за ней, а сталъ требовать возвращенія ему только одного сына и общалъ выдавать деньги на ея существованіе съ дочерью. Какой психологическій процессъ произошелъ въ душ и сердц Вертгейма, осталось для нея покрыто мракомъ неизвстности. Въ дйствительности, ревность измучила самого ревнивца и онъ уже жаллъ свою прежнюю холостую и одинокую жизнь.
Баронесса прожила года два въ Петербург, но не видлась ни разу съ мужемъ, за то часто видала сына и часто посылала къ отцу двочку Лину съ нянюшкой. Но затмъ она перехала въ Швейцарію, отдала дочь въ пансіонъ и поселилась сама около нея на берегу Женевскаго озера.
И вотъ здсь, въ Веве, въ русскомъ семейств она однажды случайно встртилась и познакомилась съ банкиромъ барономъ Герцлихомъ.
Это знакомство почему-то быстро перешло въ сближеніе. Полуразведенный баронъ Герцлихъ, соломенный вдовецъ, и соломенная вдова фонъ-Вертгеймъ сошлись въ силу того, что именуется «Wahl Verwandschaft», или «affinit'e 'elective», или сродство духовное.
Судьба снова захотла толкнуть молодую еще женщину, мене 30-ти лтъ, въ объятія такого же пожилого человка, какъ ея мужъ. Любви, какъ понимала ее баронесса, быть не могло, и хотя она чувствовала себя способной даже на пылкую и беззавтную страсть, но, видно, приходилось примириться съ жизнью. Во всякомъ случа, она не могла равнодушно отнестись къ Герцлиху уже потому, что онъ, влюбившись въ нее вдругъ, сталъ любить пылко и глубоко и наконецъ сталъ обожать, боготворить свою Юлію.
Да и ей, посл Вертгейма, къ Герцлиху не трудно было привязаться. Когда-то онъ былъ красивъ и теперь недуренъ собой. Благодаря воздержной жизни, онъ былъ сравнительно моложавъ, былъ крайне добръ, образованъ и уменъ, пожалуй даже очень уменъ, наконецъ былъ самаго ровнаго характера и не имлъ понятія о томъ, что такое ревность, и считалъ ревнивцевъ маньяками.
Онъ разсуждалъ просто: «Если любишь женщину, то, предполагается, уважаешь ее, а если уважаешь, то не можешь оскорблять подозрніями».
Баронесса съ двочкой переселилась въ Парижъ и, получая отъ Герцлиха очень крупныя деньги на жизнь, появилась въ интернаціональномъ экзотическомъ обществ, гд стала играть роль милой, симпатичной и еще красивой femme de Balzac.
Разумется, самъ Герцлихъ былъ настолько корректный человкъ, такъ осторожно велъ себя по отношенію къ баронесс, что за нсколько лтъ въ русской колоніи Парижа существовали только сомннія, только далекія подозрнія на ихъ счетъ…
Впрочемъ «милой» баронесс и «добрйшему» барону экзотики — сами не святые — по невол прощали то, что подозрвали…
Отношенія эти съ каждымъ годомъ все крпли, и еслибы между ними не было двухъ лицъ, его жены и ея мужа, то, конечно, онъ давно бы подумалъ о брак. Но если баронесса могла еще развестись съ мужемъ, то жена Герцлиха и вся ея семья, жившіе въ Пруссіи, согласія на разводъ не давали и грозили барону какимъ-то страшнйшимъ скандаломъ, если онъ затетъ разводиться.
Въ чемъ заключались угрозы семьи жены, Герцлихъ, откровенный съ баронессой во всемъ, никогда объяснить не ршился. Она знала только одно, что Герцлихъ боится и разведенной жены, и ея семьи.
— Я честный человкъ, Юлія, — говорилъ онъ. — На мн нтъ ни единаго пятна, потому что я всегда боялся грязи. А вотъ поэтому я и жены съ ея семьей боюсь…
Баронесса съ своей стороны вовсе не мечтала выйти замужъ за Герцлиха. Это не измнило бы ея положенія въ смысл спокойствія существованія. Единственное, о чемъ она мечтала, было имть сына около себя, вырвать его изъ рукъ полуманьяка-отца. Наконецъ и это удалось. Уполномоченный ею адвокатъ, петербургская знаменитость, ловко взялся за дло и года съ два назадъ уладилъ все съ больнымъ, почти умирающимъ Вертгеймомъ. И наконецъ существованіе прежней Юліи Шмидтъ наладилось, стало вполн свтлое и счастливое. И дочь и сынъ, уже женатый, были съ ней вмст въ Париж.
Прежняя гувернантка и дочь бднаго учителя, собиравшаяся однажды покончить съ собой съ отчаянія, могла жить беззаботно.
Казалось, что большаго требовать отъ жизни было бы мудрено. Ей тридцать семь лтъ! Жизнь прошла. Да, конечно! Но за всю жизнь она никогда никого не любила, потому что не пришлось. А любить она хотла! Неудовлетворенная жажда, которая томила ее въ продолженіе лтъ двадцати, — эта жажда осталась еще и теперь,
Это странное, неугомонное чувство засыпало и пробуждалось. Еще только года два-три назадъ, оно, казалось, совсмъ заснуло, стушевалось, исчезло… И вдругъ теперь всплыло и ужасно, устрашающимъ порывомъ, сказывалось опять.
XV
День, въ который графиня Нордъ-Остъ собралась къ баронесс, былъ пріемный день, и большая гостиная была полна ежеминутно смняющимися гостями. Одни узжали, другіе появлялись.
За то въ сосдней маленькой гостиной близъ стола съ чаемъ и тульскимъ самоваромъ — напоказъ — собрались «свои», или les intimes хозяйки.
Здсь всхъ забавлялъ болтливый и суетливый гость.
Это былъ коренастый человкъ лтъ пятидесяти слишкомъ, средняго роста, но маленькое брюшко скрадывало его ростъ. Голова его всегда свтилась, потому что рыжеватые волоса были тщательно гладко прилизаны и эта прическа смахивала на парикъ. Совсмъ красные усы, слегка подстриженные, торчали иглами и по справедливости походили на щеточки зубочистки, какъ выразилась про нихъ дочь баронессы.
Вдобавокъ лицо этого некрасиваго человка было усяно веснушками. Свтло-срые глаза, хотя большіе, живые и быстрые, но какіе-то всегда масляные, имли странное выраженіе, которое многимъ молодымъ женщинамъ дйствовало непріятно на нервы, было гадко и противно.
На мизинц его лвой руки сіялъ и сверкалъ громадный черный брилліантъ, который цнили тысячъ въ двсти франковъ. На борт сюртука былъ вышитъ шолкомъ оригинальный крестъ ордена «Калатравы». Въ фигур этого человка бросались въ глаза прежде всего его неказистость и банальность. Помимо стана и чертъ лица, его смхъ-блеянье, его угловатые жесты, а въ особенности его походка на раздвинутыхъ, будто кривыхъ ногахъ — все было вульгарно.
Графиня Нордъ-Остъ удачно окрестила его «сатиромъ».
А между тмъ этотъ человкъ велъ свой древній родъ — одинъ изъ самыхъ древнихъ кастильскихъ — прямо отъ побочнаго сына (родословная говорила: «сына лвой руки») Фердинанда, «очень католическаго короля обихъ Кастилій и побдителя мавровъ».
Въ герб этого рыжеватаго испанца стоялъ девизъ: «Tambien muy Catolico» (Тоже очень католическій)!
Это былъ грандъ, герцоіь, маркизъ и графъ. Полное его прозваніе на испанской визитной карточк гласило: Fernando, Dnque d'Ocana, Marques de Los Helos, Conde d'Orihu'ela, del Castillo Viejo у de la Mancha. По испанскому произношенію это выходило: Д'Оканья, де-Лосъ Элосъ, д'Оріуэла, дель Кастильо Вьехо и де-ла-Манча. Вс его предки безъ исключенія носили имя Фердинанда или вкратц: «Фернанъ».
Если Фернанъ Оканья утерялъ свое физическое наслдіе, т.-е. національный типъ, благодаря бабушк-фламандк и матери-американк, то не утерялъ наслдія вещественнаго. Все состояніе, большая часть котораго была еще приданымъ за прабабкой изъ знаменитаго рода герцога Альби, которая стала герцогиней Д'Оканья — все было цло и въ порядк.
По политическимъ убжденіямъ, не личнымъ, а въ силу традиціи и семейныхъ преданій, герцогъ былъ карлистомъ. Этимъ онъ объяснялъ свое вчное отсутствіе изъ отечества и пребываніе зимой въ Париж, лтомъ на водахъ и купаньяхъ Франціи.