Чтение онлайн

— Опредлить вамъ его точно, вполн?

— Ну, да… Пожалуйста.

— Извольте. Чортъ его душу знаетъ!

— Какъ то-ись?..

— Такъ. Это самое врное опредленіе, безошибочное. Все, что вамъ про него будутъ говорить, — не врьте. Все другое будетъ вранье… Гадательство. — И Рудокоповъ, смясь, протянулъ руку. Дубовскій наконецъ понялъ и, разсмявшись, выговорилъ:

— Знаете что… Вдь это вы удивительно опредлили его… Именно — весь человкъ тутъ.

— Да! Владиміръ Иванычъ, прибавьте только, что, можетъ быть, иногда и чортъ бываетъ имъ сбитъ съ панталыку.

Дйствительно, загадочною личностью, не своей наружностью или характеромъ, а лишь по своей фамиліи и своему образу жизни, былъ Егоръ Егоровичъ Машоновъ, онъ же и Гастингсъ, да еще вдобавокъ, какъ выразился Герцлихъ — omnipotentia.

Жилъ онъ, и уже давно, именно въ этомъ мст Парижа, гд жизнь самая шумная, бурная, день-деньской гудитъ и клокочетъ, затихая только отъ трехъ до шести часовъ ночи. Долго посл полуночи здсь еще снуютъ прохожіе и еще рыскаютъ экипажи и фіакры уже боле быстрымъ аллюромъ, такъ какъ становится много просторне. Въ шесть и семь часовъ утра здсь снова уже появляются всякія фуры, ломовики, торговцы и торговки, дущіе на рынки съ провизіей, и наконецъ тянутся въ Елисейскія-Поля шарабаны съ великолпными конями, которыхъ въ эту пору прозжаютъ и даже объзжаютъ. Эта мстность очень небольшая, и ее можно опредлять, назвавъ Оперу, улицы Мира, Королевскую и три бульвара: Маделены, Капуциновъ и Итальянскій.

Квартира Егора Егоровича была какъ разъ въ дом, которымъ начинается бульваръ des Capu`eines. Ходъ былъ, конечно, со двора. Квартира была надъ бельэтажемъ, очень маленькая и окнами во дворъ, но все-таки стоила страшно дорого. Если размры четырехъ или пяти горницъ были обыкновенные, зато бросалась въ глаза обстановка.

Не только какой-нибудь старинный шкафъ или комодъ, но даже послдній стулъ были своего рода рдкостью. Письменный столъ и кресло, на которомъ подолгу въ день сиживалъ хозяинъ за своей обширной корреспонденціей, были тоже двумя маленькими шедёврами XVII столтія.

Подобнаго рода обстановку начали заводить только въ послднія 25 лтъ. Но это не любовь, не страсть, а тщеславіе, соперничество и мода. Тотъ же велосипедъ! Правда, эта мода не всякому по плечу. Если нтъ огромныхъ средствъ на подобнаго рода спортъ, то и тогда онъ возможенъ въ Париж, при условіи однако посвятить на это весь свой досугъ. У Машонова квартира была маленькимъ музеемъ, и «гвоздемъ» его былъ рзной дубовый буфетъ, купленный въ Верон и якобы принадлежавшій знаменитому казненному дожу Марино-Фальеро. Не такъ давно, у одного русскаго князя, жившаго всегда въ Париж, богача и собирателя рдкостей, была кровать, принадлежавшая самому венеціанскому мавру, и на ней именно была задушена Дездемона. Впрочемъ, въ отвтъ на это, Александръ Дюма-отецъ подарилъ этому князю пулю, которою онъ былъ раненъ на вылетъ… во сн.

Въ своей маленькой, но интересной квартир Машоновъ принималъ массу знакомыхъ соотечественниковъ. Онъ зналъ всхъ русскихъ, и кочующихъ за границей, и вновь не надолго прізжихъ, при томъ не въ одномъ Париж, а равно и во всей Франціи, на ея водахъ и купаньяхъ, — также и на германскихъ главныхъ курортахъ въ род Ахена, Крейцнаха и Висбадена.

Однако въ начал знакомства онъ вводилъ своихъ соотечественниковъ часто въ недоразумнія.

У него было три сорта карточекъ визитныхъ: одна французская, гласившая: Georges de Machonoff-Hastings; вторая была короткая англійская: G. Hastings, Esquire; и третья русская:- Егоръ Егоровичъ Машоновъ. Нкоторые русскіе выражались о немъ почти такъ же, какъ опредлялъ его Рудокоповъ:

— Кто его знаетъ, кто онъ такой!

Но большинство его соотечественниковъ, конечно, вовсе не вникали въ вопросъ, что это за личность, вчно живущая за границей. Однако, когда изрдка кто-либо изъ россіянъ простодушно спрашивалъ у любезнаго и чрезвычайно мягко-вжливаго старичка, но еще очень бодраго, какимъ образомъ онъ можетъ носить простую русскую фамилію съ коренной англійской, даже извстной въ исторіи, Егоръ Егоровичъ отвчалъ, что это очень, просто. Онъ — русскій по рожденію, по отцу. Отецъ его, давно скончавшійся, былъ даже вице-губернаторомъ, а мать — англичанка, дочь адмирала и послдняя въ своемъ род. Такимъ образомъ, посл ея смерти онъ получилъ право присоединить фамилію матери въ своей собственной. «Право» — отъ кого? Какимъ юридическимъ путемъ? Этого никто не спрашивалъ.

Однако старикъ при случа показывалъ новому знакомому и свой русскій паспортъ, гд дйствительно онъ былъ названъ, статскимъ совтникомъ, Егоромъ Егоровичемъ Гастингсомъ-Машоновымъ.

Живя въ Париж зимой, онъ отлучался часто на недлю и на дв то въ Брюссель, то въ Лондонъ, то въ Берлинъ, лтомъ же ршительно кружилъ по Европ, хотя ему случалось иногда, вдругъ застрять въ какомъ-нибудь самомъ нелюбопытномъ мст, на водахъ или на морскихъ купаньяхъ, и прожить весь сезонъ. Но это случалось всегда по невол, по необходимости. Какіе-нибудь новые пріятели задерживали его на мст.

Въ числ хорошихъ знакомыхъ и друзей первую роль у Гастингса-Машонова играли посольства всхъ странъ, секретари и attach'es съ семействами. Вмст съ тмъ, въ числ его близкихъ были пріятельницы, зрлыя дамы, нмки, француженки, англичанки, и если он были не вдовы и не старыя двицы, то съ вчно отсутствующими мужьями. У этого человка было серьезное дло, ему порученное, которое онъ исполнялъ усердно, и оно давало ему средства въ жизни, довольно большія. Для всякаго человка, нсколько проницательнаго, личность его казалась крайне загадочной. Но распутаться, понять что-либо и опредлить Гастингса-Машонова не было никакой возможности. Его странствованія, такъ сказать, бготня по всей Европ, его періодическія исчезновенія, его умолчаніе о томъ, гд онъ былъ, или намренная объ этомъ ложь — были непонятны. Наконецъ, у него были постоянныя сношенія съ довольно значительными личностями политическаго міра и письма отъ очень высокопоставленныхъ лицъ четырехъ или пяти государствъ, главнйшихъ въ Европ. Письма были, конечно, неподдльныя, и онъ показывалъ ихъ, когда они заключали только простые комплименты. Все это вмст взятое, конечно, запутало бы всякаго, даже проницательнаго человка и заставило бы его по невол считать этого Егора Егоровича Гастингса-Машонова живымъ ребусомъ.

Почесть его сомнительной личностью было нельзя, не за что.

На столик въ гостиной бросался въ глаза всякому портретъ князя Бисмарка — фотографія, съ надписью по-французски, но безъ подписи имени: «А l'excellent monsieur Georges Hastings».

Наконецъ, въ бутоньерк этого всегда веселаго и довольнаго сфинкса была розетка, совершенно радужная, гд переплелись вс цвта ленточекъ русскихъ и иностранныхъ орденовъ. На Парижъ это дйствовало магически. Однако соотечественники замчали, что изъ русскихъ орденовъ у него былъ только «Станиславъ».

Посл доклада лакея, гость былъ встрченъ хозяиномъ въ передней. Егоръ Егоровичъ не вышелъ, а выкатился кубаремъ на встрчу. Дубовскій даже удивился. Причина была простая. Егоръ Егоровичъ былъ со всми всегда заискивающе любезенъ и предупредителенъ. По принципу и по разсчету. Что же касается до этого петербургскаго генерала и придворнаго чина, бывшаго губернатора, то Егора Егоровича давно нсколько озадачивало, отчего Дубовскій съ нимъ холоденъ и будто сторонится. Онъ не любилъ этого вообще, будто боялся, желалъ жить въ мир и любви со всми. И вдругъ этотъ петербургскій тузъ, самъ является къ нему.

Чрезъ нсколько мгновеній бесды о пустякахъ, Егоръ Егоровичъ показался Дубовскому такимъ милымъ человкомъ — дйствительно, а не притворно добрымъ, — что онъ тотчасъ же, не стсняясь, приступилъ къ своему длу.

— Чмъ же я могу служить вамъ? — сказалъ наконецъ Егоръ Егоровичъ. — Вы мн разсказали все откровенно, какъ близкому человку, за что я вамъ благодаренъ. Но скажите прямо, что вы желаете.

Дубовскій попробовалъ еще нсколько секундъ «повилять» и повторять разныя фразы, но наконецъ выговорилъ прямо: