Чтение онлайн

– Фу! Что она говорит, что она говорит!
– вмешался заседатель.

– А я полагаю, - сказала заседательша, - что лучше быть пани Ке-еруковской с бе-елагословения родителей, чем лишенной наследства и проклятой родителями пани Цинаде-еровской...

У панны Евфемии альбом выскользнул из рук и с шумом упал на пол.

– Что это значит?
– спросила она дрожащим голосом.

– То, что пан Ке-еруковский и его сестра на днях явятся просить твоей руки, если будут уверены, что не получат отказа...

Панна Евфемия разразилась слезами.

– Боже, что случилось? А как же Цинадровский...

– Мимолетная се-елабость, - ответила мать.

– Я ему покля... я ему обещалась...

– Наверно, в благородном порыве, потрясенная его мольбами и отчаянием.

– Мы обменялись кольцами, наконец у него мои письма...

– Ах, черт!
– выругался заседатель.

– Милая Евфемия, - сказала заседательша.
– Пан Ке-еруковский человек благородного происхождения, прекрасно воспитан и, несмотря на это, несчастен и одинок. Протянуть руку такому человеку, ве-едохнуть в него бодрость, вернуть ему веру в себя - это, по моему мнению, цель, достойная женщины, достойная высшего существа! Но не пану Цинаде-еровскому, с которого хватило бы и твоей горничной!

Заседательша надменно пожала плечами; панна Евфемия плакала.

Совет, открывшийся по этому вопросу, затянулся за полночь, перемежаясь слезами и объятиями, а также возгласами заседателя, которые лишь в самой незначительной степени содействовали выяснению обстановки.

В это вечер панна Евфемия не пришла на кладбище.

Глава шестнадцатая,

в которой прогулки кончаются

На следующий день заседатель, бледный и робкий, нанес визит майору и держал с ним совет. О чем они говорили - останется вечной тайной. Одно верно: майор такими скверными словами ругал заседательшу, что стекла звенели от негодования.

Когда заседатель, весь в поту, вышел из дома майора и легкой рысцой потрусил на лоно семьи, майор отправился к доктору Бжескому; войдя в комнату к Мадзе, которая что-то писала, он без всяких околичностей спросил, понизив голос:

– Скажи-ка, это правда, что ты была посредницей между панной Евфемией и Цинадровским?

– Я?
– воскликнула в изумлении Мадзя.

– Скажи по совести, дитя мое, - сказал майор.
– Они уверяют, что это ты уговорила Евфемию ходить на свидания и убедила ее обменяться с Цинадровским кольцами.

Мадзя возмутилась. Но она еще в пансионе привыкла хранить свои письма и тут же дала майору два письма: одно с перечеркнутыми голубками, в котором панна Евфемия сообщала ей о разрыве отношений, и другое с неперечеркнутыми голубками, в котором она звала ее на кладбище.

– Ясно!
– сказал майор, прочитав оба письма.
– Я так и думал!

Затем он выглянул в окно, поглядел на дверь и, обняв Мадзю за талию, прижал свои пропахшие табаком седые усы к ее шее.

– Ах, ты... ты... шалунья!
– пробормотал он.
– Могла бы не искушать меня, старика!.. Ну, будь здорова!
– прибавил он через минуту и поцеловал Мадзю в лоб.

От доктора майор поплелся на почту, набивая по дороге свою чудовищную трубку; на почте он вошел в экспедицию, где молодой блондин с гривкой, склонившись над столом, подсчитывал колонки цифр.

– Цинадровский!
– окликнул его майор.
– У тебя есть время?

Молодой блондин положил палец на одну из цифр и, бросив на майора грозный взгляд, ответил:

– Я сейчас освобожусь. За решетку входить нельзя...

– Туда тоже входить нельзя, однако же ты хотел!
– возразил майор. И не только уселся на казенный диванчик, стоявший около стола, но и зажег казенными спичками свою ужасную трубку.

– Вы, сударь, бесцеремонны!
– сказал Цинадровский.

– У тебя научился, и сейчас расскажу тебе об этом, кончай только свою писанину.

Блондин с гривкой закусил губы, подсчитал, а затем еще раз проверил цифры в колонке.

– Есть у тебя тут комнатушка?
– спросил майор.

Цинадровский встал и молча проводил майора в соседнюю комнату, где стояла железная койка и два черных шкафа с бумагами, а в углу валялась груда почтовых мешков, от которых пахло кожей.

Майор уселся на койке и, глядя в потолок, с минуту выпускал клубы дыма. Он вспомнил, что каких-нибудь полчаса назад заседатель валялся, буквально валялся у него в ногах, умоляя очень осторожно, очень деликатно и очень постепенно подготовить почтового чиновника к печальному известию.

"Видите ли, дорогой майор, - говорил заседатель.
– Цинадровский горячая голова, если сказать ему напрямик, без дипломатии, он может наделать шуму".

Вспомнив об этом, майор составил, видно, какой-то меттерниховский план, потому что улыбнулся и сказал:

– Знаешь, зачем я к тебе пришел?

– Не могу догадаться, за что мне оказана такая честь, - ответил сердитый молодой человек, которого раздражало поведение майора.

– Я, видишь ли... пришел к тебе от панны Евфемии, чтобы вернуть твои письма, ну... и кольцо.

С этими словами он не спеша положил на стол сперва пачку, перевязанную накрест черной ленточкой, а затем маленькую коробочку из-под пилюль, в которой блестело обернутое ватой кольцо с изображением богоматери.

– Кроме того, от имени панны Евфемии я прошу вернуть ее письма и ее кольцо, - закончил майор.

Молодой человек стоял около шкафа, заложив руки в карманы. Лицо у него словно застыло, губы побелели и гривка растрепалась, хотя он до нее не дотронулся. Майору стало жаль бедняги, и он насупил седые брови.

– Не может быть!
– хриплым голосом сказал Цинадровский.

– Ты прав, - ответил майор.
– Не может быть, чтобы порядочный человек не отдал письма и кольцо девушке, которая вернула ему его вещицы.

– Не может быть!
– снова крикнул молодой человек, ударив себя кулаком в грудь.
– Еще позавчера она клялась мне...

– Позавчера она клялась на позавчера, не на сегодня. Баба никогда не клянется на дальний срок, разве в костеле. Не стоит подсовывать ей и слишком длинную клятву, а то, пока дойдет до конца, забудет, что было в начале.

– Но почему она это сделала? Почему?

– Кажется, ей должен сделать предложение Круковский.

– Так она выходит замуж?
– взвыл молодой человек.

– Конечно! И очень жаль, что ей раньше не удалось выскочить. При таком телосложении она могла бы нарожать уже человек шесть ребятишек...

Цинадровский вдруг отвернулся и упал на колени в углу между пахнущими кожей мешками. Прижавшись в угол лбом, он стонал, не роняя ни единой слезы.

– Иисусе, Иисусе! Мыслимо ли это? Иисусе милосердный, можно ли так убивать человека? Иисусе!..