Чтение онлайн

Доктор Бжеский забежал к себе в кабинет за перевязочными средствами и вместе с почтмейстером последовал за друзьями.

Перед почтой стояла толпа мещанок и евреев, к которой присоединялись все новые зеваки.

Майор растолкал толпу и через экспедицию прошел в комнатушку Цинадровского, где запах кожи мешался с запахом пороха.

Цинадровский сидел на койке, опершись спиной о стену. Его полное лицо обвисло и стало желтым, как воск. Один почтальон стоял в остолбенении в углу между мешками, другой, заливаясь слезами, уже успел разорвать Цинадровскому рубаху на груди и стаскивал с левой его руки сюртук и жилетку.

Майор споткнулся об огромный почтовый пистолет, валявшийся на полу, подошел к койке и посмотрел на Цинадровского. На левой стороне груди у чиновника виднелась рана размером с пятачок: края раны были рваные, посредине запеклась кровь, алой струйкой стекавшая на пол.

– Э, да он ранен!
– произнес ксендз.

Майор повернулся и подтолкнул ксендза к койке.

– Он умирает, - буркнул старик, не вынимая трубки изо рта.

– Не может быть...

– Ну-ну, делайте свое дело, ваше преподобие!

Ксендз задрожал. Опершись рукою о стену, он наклонился над раненым и, пригнувшись к его лицу, вполголоса спросил:

– Каешься ли ты в грехах всем сердцем, всеми силами своей души?

– Каюсь, - хрипя, ответил раненый.

– Каешься по любви к богу, творцу своему и избавителю, против которого ты согрешил?

– Да.

Почтальон, стоявший подле койки, плакал в голос, майор бормотал молитву.

– Absolvo te in nomine Patris et Filii...* - шептал ксендз. Затем он перекрестил умирающего и поцеловал его в лоб, на котором выступили капли пота.

______________

* Отпущаю тебе согрешения твои во имя отца и сына... (лат.)

Раненый поднял руку, кинулся, начал хватать ртом воздух, в глазах его светился страх. Затем он вытянулся, вздохнул и опустил голову на грудь; на пожелтевшем лице его появилось выражение безразличия. В эту минуту Бжеский взял его за руку и тотчас отпустил ее.

– Так!
– сказал доктор.
– Положите тело на постель.

Через несколько минут он с майором и ксендзом возвращался домой.

– А вы, майор, хоть в такую минуту могли бы не отравлять людям жизнь, заметил ксендз.

– Ну, чего вы опять цепляетесь ко мне?
– проворчал майор.
– Я ведь читал молитву.

– Да, и при этом пускали дым из трубки, так что в носу крутило.

– А вы разрешали покойного слоном, которого все еще держите в руке...

– Господи Иисусе Христе!
– поднимая руку, воскликнул ксендз.
– А ведь у меня и впрямь слон в руке! Никогда больше не стану играть в эти проклятые шахматы, один только грех от них!

– Не зарекайтесь, ваше преподобие, - прервал его майор, - а то впадете в горший грех.

– Вот последствия общения с безбожником! О господи Иисусе Христе! сокрушался ксендз.

– Не отчаивайтесь, ваше преподобие! Наш капеллан не раз плетью благословлял умирающих, что не помешало им спасти свои души. Кому быть повешену, тот не утонет.

Это происшествие взволновало умы в Иксинове неизмеримо больше, чем концерт. О смерти чиновника почтмейстер телеграфировал в губернскую почт-дирекцию, откуда на третий день приехала ревизия. В городе болтали, будто Цинадровский совершил вопиющие злоупотребления: отклеивал марки, вынимал из писем деньги, ну, и со страху застрелился. Но когда была произведена ревизия почты, обнаружилось, что не было растрачено ни одной копеечки, ни одного кусочка сургуча, счетные книги велись до последней минуты и находились в полном порядке. Было замечено только, что за несколько дней до смерти у бедняги изменился почерк: буквы были больше и рука стала неверной.

При вскрытии тела, произведенном доктором Бжозовским, было обнаружено чрезмерное кровенаполнение мозга, откуда был сделан вывод, что покойный совершил самоубийство в состоянии умопомешательства. Но что могло явиться причиной умопомешательства?

– Что могло быть причиной умопомешательства?
– спрашивал на следующий день доктора Бжозовского аптекарь, стоя на пороге аптеки.
– Не кроется ли за всем этим какая-нибудь Фе, какая-нибудь Фем...?
– прибавил он, довольный своим остроумием.

– Оставьте, сударь!
– резко оборвал его Бжозовский.
– Умопомешательство может не иметь видимой причины, а пан Круковский, - продолжал доктор, понизив голос, - дал слово, что вызовет на поединок всякого, кто в разговоре о происшествии упомянет имя панны Евфемии.

Аптекарь был неприятно удивлен.

– Да?
– сказал он.
– Но ведь это не я говорю, а моя жена. Скажи, женушка, - прибавил он, обращаясь к своей дражайшей половине, которая стояла, опершись на прилавок, - не ты ли говорила, что Цинадровский застрелился из-за панны... тс-с!

– Но Круковский не жену, а вас вызовет на поединок, - возразил доктор.

Аптекарша подбежала к двери с криком:

– Как? Пан Круковский вызовет на поединок муженька за то, о чем кричат все? А что, если муженек не примет вызова?

– Довольно! Довольно!
– прервал ее аптекарь, запирая дверь.
– Человек, который вызывает на поединок, способен на все! Он выстрелит в меня... побьет зеркала, шкафы! Избави бог!

– Что же это, нет на него управы? Что же это, нет разве на разбойников полиции?
– кипятилась аптекарша.
– Возьмем городового, наймем сторожей. Зачем же я плачу налоги, если мне нельзя рта раскрыть? Слыхано ли дело!

Доктору и аптекарю с трудом удалось успокоить разбушевавшуюся даму и втолковать ей, что самым приличным ответом на такие угрозы является презрительное молчание.

– Даю слово, - говорил аптекарь, - что отныне в нашем доме вы не услышите ни имени Круковского, ни имени дочки заседателя, ни кого-либо из их семей. Они хотят ссоры, что ж, будем в ссоре!

– Ну-ну, муженек! Только не горячись, - успокаивала его супруга.
– Я даже думаю, что пан Круковский поступил благородно, слишком уж много ходит по городу сплетен. Какая подлость портить репутацию честной девушки.

– Знаешь, ты права, - сказал после раздумья аптекарь.

Излишне было бы добавлять, что во время всего этого разговора провизор, пан Файковский, был вне себя от радости. Он как будто что-то делал за прилавком, а сам злобно улыбался и бормотал:

– Так ей, старухе, и надо! Небось заткнули глотку! Только бы не расхворалась бедняжка!..

В эту минуту в аптеку вбежала супруга пана нотариуса.

– Тише, тише!
– сказала она, поднимая вверх палец.
– Я расскажу вам удивительные вещи!..