Чтение онлайн

Кроме того, она испытывала угрызения совести за сегодняшний разговор с Мадзей. Концерт - это глупости, а она безо всякой нужды обидела девушку, добрую, как ангел.

Да, диапазон чувств у сестры пана Круковского был необыкновенно широк: он вмещал все тона, полутона и четверти тонов от любви - до ненависти, от презрения - до преклонения, от отчаяния - до восторга. Фортепьяно ее души так часто и внезапно меняло тон, что недоброжелатели могли заподозрить знаменитую даму в том, что она, если не с придурью, то, уж конечно, крайняя истеричка. По счастью, у сестры пана Круковского почти не было недоброжелателей, так как все ее избегали; лица же заинтересованные уверяли, что она - воплощение ума и энергии, подавляемой иногда приступами невралгии.

Только майор называл ее старой сумасбродкой; но все его суждения об иксиновцах отличались резкостью, так что в обществе согласились не обращать на них внимания.

Между тем взволнованная Мадзя прибежала домой. В прихожей ее встретила мать; на лице пани Бжеской пылал яркий румянец, а глаза светились неописуемой нежностью. Минуту мать и дочь смотрели друг на друга: мать думала о том, что в недалеком будущем ей предстоит разлука с дочерью, а дочь недоумевала, по какому поводу мать так расчувствовалась.

– Сними скорее шляпу, - дрожащими губами сказала докторша.
– Круковский сделал тебе предложение.

У Мадзи дух захватило и глаза раскрылись.

– Что?
– воскликнула она.

– Ничего. Входи.

Она легонько подтолкнула дочь к двери в гостиную, где около кресла стоял пан Круковский в мышиного цвета панталонах, с цветком в петлице, синими кругами под глазами и волосами более черными, чем обыкновенно. Узкой рукой в мышиного цвета перчатке он машинально дергал шнурок, на котором беспокойно крутился монокль.

– Пусть она сама вам ответит, - сказала докторша пану Круковскому.

– Сударыня, в ваших руках счастье моей жизни, - произнес с поклоном пан Круковский. Не успел он закончить эту сакраментальную фразу, как несносная память шепнула ему, что он повторяет ее девятый раз в своей жизни.

Побледневшая Мадзя смотрела на него, просто ничего не понимая; она остолбенела на минуту, и в потрясенном ее уме мелькнула мысль, что это пан Круковский просит руки... ее матери.

– Моя высшая и, признаюсь, самая смелая мечта... назвать вас своей женой, - пробормотал пан Людвик и снова поклонился.

Мадзя молчала. До некоторой степени она была уже подготовлена к этой чести и все же, услышав предложение пана Круковского, подумала, что сходит с ума. Отвращение, страх и отчаяние - вот чувства, которые испытывала она в эту самую прекрасную минуту своей жизни.

– Что ты скажешь на это, Мадзя?
– озабоченно спросила докторша.
– Пан Круковский просит твоей руки, - прибавила она.

После минутной подавленности в Мадзе проснулась энергия. Лицо ее приняло строгое выражение, глаза сверкнули, и она ответила холодно, как взрослая:

– Я, мама, ни за кого не пойду замуж.

На этот раз побледнела мать. Ее поразил не столько смысл ответа, сколько тон и лицо дочери.

– Не надо торопиться, - заметила она.

– Я действительно был бы самым счастливым человеком...
– прибавил пан Круковский.

– Это мой окончательный ответ, мама, - сказала Мадзя таким тоном, который в устах милой девочки прозвучал презрительно.

Пан Круковский почувствовал это благодаря своему горькому матримониальному опыту, да и трудно было усомниться в значении слов Мадзи. Он поклонился ниже, чем обыкновенно, а затем поднял голову выше, чем это было у него в обычае.

– Простите, я ошибся, - ответил он.
– Но после разговора, который состоялся у нас перед концертом, - последнее слово он подчеркнул, - я, сударыня, имел смелость полагать, что вы подаете мне... тень надежды...

– Что это значит, Мадзя?
– спросила мать.

– Ах, ничего, сударыня!
– торопливо прибавил пан Круковский.
– Видимое дело, мне показалось. Простите, тысячу раз простите...

И он вышел, раскланиваясь.

Докторша опустилась на стул. Она сжала трясущиеся руки и помутившимися глазами смотрела на дверь, в которую вышел пан Круковский. На лице ее изображалась такая мука, что потрясенная Мадзя со слезами упала к ее ногам:

– Не смотрите так, мамочка, и не сердитесь на меня! Клянусь, я не могла этого сделать, не могла, мама, не могла!..

Докторша мягко отстранила дочь. Она со вздохом пожала плечами и спокойно произнесла:

– Это что еще за сцена? Не хочешь замуж, неволить никто не станет. Да и поздно. Что говорить, ты независимая! Такой сделала тебя бабушка, так хочет отец, а мое слово всегда немного значило. Но знаешь ли ты, в каком мы положении?

Мадзя в испуге подняла глаза.

– Отец зарабатывает мало, так мало, что едва хватает на жизнь. Правда, Здислав от нас уже ничего не требует, но Зося еще в пансионе. Впрочем, не будем говорить о ней... Эмансипированные девушки могут не думать о младших членах семьи, что для них семья! Но сестре Круковского мы должны несколько сот рублей, которые придется немедленно вернуть.

– Мама, ведь у меня бабушкины три тысячи. Возьмите из этих денег сколько нужно, отдайте долги, заплатите за Зосю... Возьмите себе все деньги!

– Не знаю, дадут ли нам сейчас триста рублей, немного уж осталось от этих денег... Я думала, ты любишь своих родных, и платила из них за Здислава. Мы израсходовали больше двух тысяч, о чем я сейчас жалею...

– Ах, не говорите так, мама! Вы очень хорошо сделали, что помогали Здиславу, очень хорошо... Из оставшихся денег вы вернете долг, а Зосю я возьму с собой в Варшаву, я займусь ею...

– Ты?
– воскликнула докторша.
– Упаси бог! Довольно с нас одной эмансипированной дочери. Да если бы я потеряла так и другую, что бы осталось нам на старость?

– Не говорите так, мама!
– простонала Мадзя.

Она повалилась матери в ноги и так жалобно зарыдала, что докторша смягчилась. Она подняла Мадзю, стала ее успокаивать, даже запечатлела на лбу дочери холодный поцелуй.

– Ты неповинна в этом, бедное дитя!
– сказала она.
– Это проклятая эмансипация превращает вас в уродов...

– Которые не хотят продаваться истасканным жуирам! Не так ли? произнес вдруг отец, который уже некоторое время наблюдал из сада через окно эту сцену.

Он вошел через стеклянную дверь в гостиную, обнял Мадзю и, с укором глядя на мать, сказал:

– И не стыдно тебе, мать, девушки, у которой больше такта, чем у нас, стариков? Подумай, какой была бы наша жизнь, если бы нам пришлось смотреть на ее мученья с хилым мужем и его сестрой, полусумасшедшей старухой... Да ведь таким людям ты не отдала бы собаку, которая служила тебе несколько лет!