Чтение онлайн

Майору стало неприятно.

– И принесла же меня нелегкая!
– проворчал он.

Поднявшись с койки, старик подошел к чиновнику и хлопнул его по плечу:

– Ну-ка, вставай!

– Что?
– крикнул молодой человек, вскакивая с колен.

Казалось, он помешался.

– Прежде всего не будь дураком.

– А потом?

– Отдай письма и кольцо, а свои возьми.

Цинадровский бросился к сундучку, открыл его и достал из тайничка пачку писем. Он пересчитал их, вложил в большой конверт и запечатал тремя казенными печатями.

Затем он снял с пальца кольцо с опалом и бережно уложил в коробочку с ватой, а кольцо с богоматерью надел себе на палец.

– Это память от матери, - сказал он, дрожа.

– Хорошая память, - ответил майор.
– Жаль, что ты ее не берег.

– Что вы сказали?
– спросил Цинадровский.

– Ничего. Теперь тебе слабительного надо. Знаешь что? Я тебе пришлю шесть реформатских пилюль, прими все сразу, и к завтрашнему дню сердце у тебя успокоится. У нас в полку служил доктор Жерар, так он всякий раз, когда у офицера была несчастная любовь, давал ему эти пилюли. Ну, а если парень уж очень скучал, так он ему сперва прописывал рвотное. Верное средство, все равно что негашеная известь против крыс.

– Вы смеетесь надо мной?
– прошептал молодой человек.

– Ей-ей, не смеюсь! Я тебя, дорогой Цинадровский, вот как уважаю! Только, видишь ли, юбка, она штука хорошая, но ума терять не надо. Ты не подумай, что я тебя не понимаю. Знаю я, что такое любовь: раз двенадцать на год влюблялся, а то и побольше. Парень я был - картина, девки меня любили, как коты сало. И что ты скажешь: все умирали от любви, все клялись, что будут любить до гроба, и ни одной бестии не нашлось, которая не изменила бы мне. И что меня больше всего сердило, - всегда они мне изменяли хоть на час, а раньше, чем я им. Я по этой причине даже зол на баб, так зол, что, вот тебе крест, любую опозорил бы без зазрения.

Цинадровский бессмысленно улыбнулся.

– Вот и хорошо, - сказал майор, - ты уже приходишь в себя. Прими еще пилюли и совсем иначе посмотришь на мир. Мой милый, мы несчастны в любви не тогда, когда нам изменяют, а когда изменить уже не могут, даже если бы очень хотели. Мороз по коже дерет, как подумаю, что еще годик-другой, от силы три и... меня перестанут занимать эти пустяки! Поверь мне, это перст божий над тобой, что так все случилось. Был бы у тебя тесть, ну, само собой... теща, да одна-единственная жена в придачу, которая следила бы за твоей нравственностью построже, чем евреи на заставах за роговым, что дерут за прогон скотины. А на что тебе одна жена? Есть у тебя тут зеркало? Погляди-ка на себя: с лица сущий татарин, лбище, как у быка, холка, как у барана, ноги петушьи... Да ты что, с ума спятил, чтоб такое богатство да губить ради одной бабы!

– Так она выходит замуж?
– прервал его Цинадровский.

– Кто?

– Панна Евфемия.

– Выходит, выходит, прямо облизывается!
– ответил майор.
– Девка в двадцать восемь лет все равно, что вдова через год после смерти мужа: сердце горячей самовара, руки - от жара вода закипит...

– Иисусе! Иисусе!..
– шептал молодой человек, хватаясь за голову.

– Ну-ну! Ты только Иисуса в эти дела не впутывай!
– прикрикнул на него майор. Пряча в боковой карман конверт с письмами и коробочку с кольцом панны Евфемии, он прибавил: - Ну, вот и отлично! Выше голову! А когда моя кухарка принесет тебе пилюли, прими все сразу. Только, чур, к кухарке не приставать, я этого не люблю. Горевать горюй, а чужого не трогай. Будь здоров.

Майор пожал Цинадровскому руку и подставил ему щеку для поцелуя.

Дня через два после этих событий, когда Мадзя по переулкам пробиралась в лавку Эйзенмана, дорогу ей преградил Ментлевич. Он был взволнован, но старался владеть собой.

– Панна Магдалена, - спросил он, - слыхали ли вы, что пан Круковский был сегодня с сестрой у заседателя и сделал предложение панне Евфемии?

– Да, я знаю об этом, - краснея, ответила Мадзя.

– Простите, сударыня... Что же, панна Евфемия дала согласие?

– Так по крайней мере говорил отцу заседатель.

– Я, сударыня, не из любопытства спрашиваю, - оправдывался Ментлевич. Бедняга Цинадровский просил непременно узнать об этом. Ну, я и пообещал...

– Зачем ему это знать?
– пожала плечами Мадзя.
– Он ведь настолько благороден, что не наделает шума...

Ментлевич покраснел, как мальчишка, которого поймали на шалости. Он понял несообразность своей попытки угрозами воспрепятствовать браку Мадзи и Круковского.

– Бывает, - пробормотал он, - что человек от горя себя не помнит, тут как бы не наделать чего... с самим собою! Но Цинадровский ничего такого не сделает, нет! Это кремень: вчера он уже весь день писал отчеты. Он только хотел убедиться, не принуждают ли родители панну Евфемию замуж идти, приняла ли она по доброй воле предложение пана Круковского?

– Кажется, в будущее воскресенье уже должно быть оглашение, - сказала Мадзя.

– Разве? Торопится панна Евфемия! Хорошо делает Цинадровский, что недели на две уезжает в деревню к отцу. Чего доброго, не вынес бы, когда другому заиграли бы Veni creator*.

______________

* Гряди, святой дух (лат.).

Глава семнадцатая

Отголоски прогулок на кладбище

Мадзя простилась с разболтавшимся Ментлевичем и, сделав в городе покупки, вернулась домой. Под вечер пришли майор с ксендзом и, по обыкновению, уселись за шахматы в беседке, куда Мадзя принесла кофе. Доктор Бжеский курил недорогую сигару и следил за игроками.

Но партия что-то не клеилась, партнеры то и дело отвлекались и вели разговор о предметах, не имеющих отношения к благородной игре.

– Не хотел бы я быть на месте Евфемии, - говорил майор.
– В лазарет идет девка!

– Зато богатство, имя, - прервал его ксендз.

– Что толку в имени, когда муж никуда негодящий? То-то будет сюрприз для нее!

– Да, с сестрицей... Что говорить, чудачка.

– С братцем шуточки будут похуже.

– Не болтали бы вы глупостей, майор! Вот уж злой язык! Как вынете трубку изо рта, так непременно скажете гадость!

– Небось помоложе были, тоже болтали глупости.

– Никогда!
– возмутился ксендз, хлопнув кулаком по столу.
– Никогда, ни в викариях, ни будучи ксендзом.

– Это потому, что викарий не знал, а ксендзу не дозволено, - ответил майор.

Ксендз умолк и уставился на шахматную доску.

– А теперь, милостивый государь, вот какой сделаем ход, - сказал он и, взяв двумя пальцами слона, поднял его.

В эту минуту на улице послышался шум, кто-то как будто кричал: "Горим!" Затем стремительно распахнулась калитка, и в сад вбежал маленький толстяк.

– Доктора!
– крикнул он.

– Почтмейстер, - сказал майор.

Это действительно был почтмейстер. Когда он вбежал в беседку, его апоплексическое лицо было покрыто сетью красных жилок. Он хотел что-то сказать, но захлебнулся и беспомощно замахал руками.

– Вы что, с ума сошли?
– крикнул на него майор.

– Он подавился, - прибавил ксендз.

– Пустил... пустил пулю в лоб!
– простонал почтмейстер.

– Кто? Кому?

– Себе!

– Эге-ге! Ну это уж наверняка осел Цинадровский, - сказал майор и с трубкой в зубах, без шапки, бросился из беседки, а за ним ксендз.