Чтение онлайн

– Очень удачное сравнение.

– Поэтому, - вполголоса продолжал Сольский, - она кажется мне духом в образе женщины; мы чувствуем его влияние, но сам он неуловим. Более того, это дитя совсем лишено эгоизма, у нее как будто нет никаких земных желаний. Просила ли она тебя хоть раз о чем-нибудь? Для других - да, но для себя - ни разу. Ей не нужны ни положение, ни деньги, она равнодушна к тому, чего добиваются все смертные. А заметила ли ты, Ада, как она ест?

– Очень красиво.

– Потому что за столом она держит себя так, словно никогда не испытывала голода и даже не знает, что пища может быть вкусной. Она ест только для того, чтобы скрыть свое небесное происхождение; она притворяется, что ест, притворяется земным человеком, - ведь иначе мы не узнали бы о ее существовании.

– Опять поэзия!
– прервала Стефана Ада.

– Можешь назвать это поэзией. Но вспомни, какой у нее чудный характер. Разве не напоминает он ясное небо? Разве не становится светлее и теплей, когда она входит в комнату? Порой она грустна, но и тогда - она как солнышко красное, на миг закрывшееся облаками. А ее слезы! Ведь я видел ее и в слезах! Разве не схожи они с майским дождем, падающим на землю, чтобы осыпать все растения алмазами, в которые глядится небо?

Сестра смотрела на него с изумлением.

– Дорогой мой, - сказала она, - повтори ей все то, что ты сказал мне, и проси ее руки.

Сольский вскочил с дивана и зашагал по кабинету.

– Что все это значит?
– спросила Ада.

– Сам не знаю, - ответил Сольский.
– Впрочем, мне ведь ничего не известно ни о ее прошлом, ни о ее семье!
– прибавил он вдруг.

– Прошлое Мадзи?
– воскликнула панна Сольская, следя глазами за братом.
– Стефек, милый, перекрестись! У Мадзи нет никакого прошлого, и тебе нечего тревожиться. Что ж до ее семьи... Мадзя, как ты знаешь, из рода Струсей. Родители ее трудятся, но не нуждаются ни в чьих благодеяниях, потребности их так скромны, что нескольких десятков тысяч рублей хватило бы им до конца жизни. Мать, кажется, немного деспотична, в своих письмах она все ворчит на Мадзю, зато отец похож на Дембицкого. Во всяком случае, в его письмах к Мадзе встречаются такие выражения, точно он подслушал нашего старика. А ты ведь согласился бы иметь тестем Дембицкого? Предупреждаю, что с отцом Мадзи тебе придется считаться, - он хотя и провинциальный доктор, но человек незаурядный. Ради счастья дочери он может поставить кое-какие условия.

Сольский молчал. Вдруг он остановился перед Адой и сказал:

– А если она меня не любит?

– Постарайся завоевать ее сердце. Думаю, это тебе удастся, - с гордостью ответила сестра.

– Но если... если она любит другого. Дру-го-го!
– повторил пан Стефан.

– Кого же?
– шепотом спросила Ада.

Нагнувшись к ней, Сольский, тоже шепотом, сказал ей на ухо:

– Пана Ка-зи-ме-жа - вот кого!

Панна Сольская потупила взор. Руки ее повисли, лицо сперва потемнело, потом побледнело.

Брат пристально смотрел на нее. И вдруг, подняв руки над головой, он потряс сжатыми кулаками и закричал хриплым голосом:

– Подлец! В порошок сотру!

Панна Сольская поднялась с дивана и, спокойно глядя на разъяренного брата, сказала:

– Стефек, ты ничего ему не сделаешь.

И вышла из комнаты. Брат был взбешен, но чувствовал, что ничего не сделает Норскому, раз такова воля сестры.

Мадзя вернулась с уроков в четвертом часу. На ее глазах еще не высохли слезы, и лицо было так печально, что панна Сольская удивилась.

"Не говорила ли она опять с Казимежем?" - подумала Ада, чувствуя, что в ней закипает гнев. Она хотела притвориться, будто у нее болит голова, лишь бы не говорить с Мадзей, но тут же устыдилась своих подозрений и, обняв подругу, спросила:

– Что с тобой? Опять слушала тирады о душе?

Мадзя только взглянула на нее и пожала плечами. Это движение рассеяло тревогу Ады. Она еще сердечней поцеловала Мадзю и настойчиво спросила:

– У тебя неприятности? Скажи, что с тобой?

– Да не со мной!
– возразила Мадзя, присаживаясь на диван.
– Ты ведь знакома с Маней Левинской, нашей прежней пансионеркой, в которую был влюблен студент Котовский?

– Что же, он оставил ее?

– Напротив, они уже год как помолвлены. Впрочем, я лучше расскажу тебе все по порядку. Ты и представить себе не можешь, какая это грустная история.

– Погоди, - перебила Ада. Она позвонила и, когда вошел слуга, сказала ему: - Попросите барина.

– Что ты делаешь, Ада?
– крикнула Мадзя, закрывая руками лицо.
– Хотя, как знать... Может, лучше, если пан Стефан узнает обо всем.

Сольский тотчас пришел. Он так изменился, что Мадзя при виде его воскликнула:

– Вы больны?

Но она тут же смутилась и опустила глаза.

– Нет, я здоров, - возразил Сольский, чувствуя, что хорошее настроение возвращается к нему.
– Немного болела голова от бессонницы, но мне уже легче.

Встревоженная Мадзя молчала, и Сольский прибавил:

– Вот поболтаю с вами обеими и буду совсем здоров.

– Мадзя хотела нам что-то рассказать, - обратилась к нему Ада.

– Я только тебе хотела рассказать...

– Вот увидишь, будет лучше, если и Стефек послушает, - сказала Ада. Нас обоих живо интересует все, что волнует тебя.

– Злая!
– шепнула Мадзя.

Сольский уселся, глядя на сестру.

– Помнишь, Адочка, - начала Мадзя, - как перед вашим отъездом за границу ты поссорилась с Элей?

– Не я с ней, а она со мной, - прервала ее Ада, - когда Романович отказался давать нам уроки алгебры.

– Вот, вот, - подтвердила Мадзя.
– Я еще хотела тогда помирить вас, пошла от тебя к Эле, а она схватила меня за руку и потащила к дверям кабинета пани Ляттер. И представь себе, что я невольно увидела и услышала. Нет, ты только подумай, дядя Мани Левинской, такой грузный, седой старик, делал пани Ляттер предложение! Он как раз говорил ей, что у него свободное от долгов имение и даже есть немного денег наличными. Разумеется, пани Ляттер только посмеивалась над его предложением, - ведь муж ее был жив!
– но мне показалось, что она не совсем равнодушна к славному старичку. Я даже думаю, что именно поэтому она не удалила Маню Левинскую из пансиона после истории с Котовским.

– В бытность студентом Котовский был влюблен в Маню, - объяснила Ада брату, - а теперь он ее жених.

– И кроме того, доктор, - вставила Мадзя.
– Так вот, - продолжала она, - когда пани Ляттер внезапно уехала из Варшавы, она отправилась в деревню Мельницкого и... утонула в реке возле его усадьбы. А он, вообрази, в этот самый день был у нее в Варшаве. Словно что-то предчувствуя, старик все повторял: "Она поехала ко мне! Мы разминулись!" Я слышала это собственными ушами. И он тут же поспешил обратно в деревню. Подумай только! Когда он остановился у переправы и стал допытываться, не проезжала ли здесь такая-то барыня, один из перевозчиков приподнял рядно и показал ему лежавший на земле труп пани Ляттер. Бедняга Мельницкий вскрикнул и упал, его разбил паралич.

– Но ведь он жив, - заметил Сольский.

– Да, жив, но парализован, - продолжала Мадзя.
– В прошлом году он отдал имение в аренду и переехал в Варшаву с Маней Левинской, которая ходит за ним, как родная дочь. Но вот беда, арендатор ничего не платит, а ссуду по закладной получить нельзя. Сегодня мне принесли записку от Мани Левинской, она просила навестить ее. Я пошла и увидела грустное зрелище. У них три комнатушки и кухня. В одной комнате Маня занимается с учениками, которые платят ей пять-шесть рублей в месяц, а в другой комнате сидит в кресле пан Мельницкий. Боже, какой у него жалкий вид! Худой, лицо землистое, с обвислыми мешками. Он не в состоянии двигаться, говорит с трудом. Пожалуй, у него и рассудок помутился; когда я, незнакомый человек, вошла в комнату, он начал жаловаться, что его обокрали, что служанка щиплет и бьет его. И ужасно обижался на Маню: она, мол, о нем не заботится, оставляет его по целым дням без присмотра! А она, бедняжка, в это время занимается дома с ученицами или бегает по урокам, не то им нечего было бы есть...