Чтение онлайн

В ее комнате на четвертом этаже горел свет, окно было открыто. В ту минуту, когда Сольский посмотрел на это окно с противоположного тротуара, муслиновая занавеска вдруг вздулась, как парус под напором ветра.

– Кто-то к ней зашел, - сказал себе Сольский.
– Но кто же?..

И ревность пронзила его сердце.

Назавтра он все утро ломал себе голову: почему Ада не навестила Мадзю? Может, они поссорились? Как будто нет. В чем же дело? Ведь они были самыми задушевными подругами.

Вдруг он остановился посреди комнаты и сжал кулаки.

"А если Ада и впрямь влюблена в этого Норского? Ведь они оба несколько месяцев жили в Цюрихе. Норский посещал Аду чуть не каждый день. Они вместе ходили на прогулки. А потом из-за чего-то не поладили..."

– А-а-а!
– простонал Сольский.

При одной мысли, что его сестра влюблена в пана Казимежа и может оказаться соперницей Мадзи, Сольский почувствовал, что готов биться головой об стенку, бежать на улицу, кричать! Ум его помутился от ярости.

Этот Норский, пустомеля и картежник, отнимает у него и сестру и Мадзю!

Но взрыв гнева прошел, и пан Стефан так же быстро успокоился.

– Ох, и пущу я когда-нибудь этому молодчику пулю в лоб, - сказал он себе.

К вечеру у него собрались инженеры и подрядчики и сообщили, что строительство завода подвигается успешно. Строения уже надо подводить под крышу, котлы и машины отправлены по воде из Гданьска в Варшаву, водяные колеса уже готовы, и нет никаких непредвиденных расходов.

Сольский слушал рассеянно, а когда участники совещания начали расходиться, знаком попросил Згерского остаться.

Толстенький человечек осклабился, догадываясь, что предстоит конфиденциальный разговор. И, как хороший дипломат, стал соображать, о чем его могут спросить. О панне Элене Норской? О Мадзе? Может, о продаже завода? Может, о том, что говорят о Сольских в городе? Или о том, что говорят об уходе Мадзи из их дома? Или о том, что говорят в обществе о панне Аде Сольской, которая недавно увлекалась эмансипацией, потом стала спириткой, а теперь предалась мизантропии и не выходит из дому?

Сольский сел в кресло и пододвинул гостю ящик с сигарами. Пан Згерский взял сигару, помял ее и обрезал, украдкой посматривая на дверь. Сердце у него трепетало при мысли, что сейчас могут принести чудное вино Сольских, которое пан Згерский очень любил, хотя и побаивался. Любил потому, что было отменное, а побаивался потому, что уж очень у него после этого вина язык развязывался.

Пока он колебался между надеждой и опасением, Сольский спросил:

– Что нового?

Черные глазки Згерского сузились, стали двумя блестящими точками. С медовой улыбкой он поклонился чуть не до земли и сказал:

– Панна Норская выходит за Бронислава Корковича. Бракосочетание состоится в Ченстохове недели через две. Из-за этого пан Казимеж рассорился с сестрой.

– Любопытно, пригласит ли меня панна Элена на свадьбу? Это, пожалуй, единственный случай провести часок-другой в салоне пани Коркович.

– Могу ли я передать ей ваши слова?
– спросил, ухмыляясь, Згерский. Хотя нет!
– прибавил он.
– Для панны Элены было бы слишком огорчительно услышать, что ее месть произвела так мало впечатления.

– Но за что же она мстит?
– зевая, спросил Сольский.

– Роковая ошибка!
– вздохнул Згерский.
– До того, как панна Бжеская выехала отсюда, люди говорили - и панна Элена поверила этому - будто...

– Что говорили?

– Будто вы охладели к ней, то есть к панне Элене, и почтили своим расположением... панну Магдалену.

– А-а!
– протянул Сольский, с равнодушным видом выдерживая взгляд мигающих глазок Згерского.

– Панна Бжеская - девушка самолюбивая, - прибавил он после минутного молчания.
– Она у нас не спала по ночам, худела, ей все казалось, будто моя сестра держит ее из милости.

Сольский умолк.

– Самолюбивая, но хорошая девушка, - снова заговорил он.
– Она вносила веселье в наш, надо признаться, унылый дом. Лечила мою тетушку от мигреней. Славная девочка. Я искренне хотел бы, чтобы моя сестра нашла приемлемый для панны Бжеской способ обеспечить ее будущее... Жалкая это участь - быть бедной учительницей!

Згерский растерялся.

– Панне Магдалене, - торопливо сказал он, - нечего страшиться за будущее. Ее брат служит управляющим крупных красильных фабрик под Москвой; он хорошо зарабатывает и скоро составит состояние. А на ее имя в Иксинове сделана дарственная на несколько тысяч рублей.

– Кем?

– Каким-то майором.

– Майором?
– повторил Сольский.
– Чего ради?

Пан Згерский поднял брови, опустил глаза и пожал плечами.

Сольский испытал такое чувство, точно кто-то повернул ему голову, и все представилось теперь в новой перспективе. У него даже шея заболела.

– Откуда вам это известно?
– спросил он у Згерского.

– А в Варшаве гостила заседательша из Иксинова с дочерью и будущим зятем.

– Ах, вот как!
– прошептал Сольский.

– Я познакомился с этими дамами у Корковичей и узнал от них кое-какие подробности.

– Любопытно!
– сказал Сольский.
– Но в чем ее могли упрекнуть?

– Так, пустяки! Обе дамы, да и пани Коркович, не могут простить панне Бжеской ее невинного кокетства...

– Кокетства?

– О, все женщины - кокетки!
– усмехнулся Згерский.
– Во всяком случае, именно по этой причине панне Бжеской пришлось оставить дом Корковичей.

– Да ведь мы сами силком увезли ее оттуда, - заметил Сольский.

– Так-то оно так, но... Кажется, по той же причине панна Бжеская уехала из Иксинова.

– Так вот какая она опасная особа!
– засмеялся Сольский.

– Ребячество, конечно, одним словом, провинция, - сказал Згерский. Ну, а все-таки какой-то иксиновский почтовый чиновник застрелился. У него еще такая странная была фамилия: Цинадровский.

– Цинадровский? Цинадровский?
– повторил Сольский, уже не пытаясь скрыть свое волнение. Опершись на подлокотники кресла, он прикрыл руками глаза и прошептал: - Цинадровский? Так, так!