Чтение онлайн

– Но, Здислав, ты не так уж болен. Пригласи самых лучших докторов и скажи им напрямик, что хочешь знать правду.

– Будь она проклята, их правда! Я знаю, что это такое. Каждый из них сначала говорит, что все это пустяки; потом, когда его прижмешь, признает, что ты смертельно болен; а под конец, решив, что напугал тебя, старается все превратить в шутку.

Болезненный румянец покрыл его лицо. Он заходил по комнате, сердито ворча:

– Ну, к чему мне доктора? Думаешь, у меня нет книг, думаешь, я не читал их, не знаю, что такое чахотка, и не слежу за собой? К вечеру - жар, под утро - обильный пот, отсутствие аппетита, учащенное неровное дыхание, такой же пульс, наконец, постоянная потеря в весе.

– Но ты не очень кашляешь, - прервала его Мадзя.

– Какое это имеет значение!

– И несмотря на ослабление организма, ты все еще сильный...

– Временное улучшение, после которого состояние снова ухудшится.

– Стало быть, ты не хочешь лечиться!
– в отчаянии воскликнула Мадзя.

– Ну конечно же, хочу, - ответил он.
– Велели мне ехать в Меран - я еду. Там меня осмотрит Таппейнер, единственный знаток чахотки, его мнение и будет для меня решающим.

Мадзя с мольбой сложила руки и, глядя на брата глазами, полными слез, попросила:

– Я поеду с тобой в Меран. Деньги у меня есть...

Здислав задумался.

– Ну что ж. После консультации с Таппейнером я выпишу тебя.

– Зачем же так? Я сейчас хочу с тобой ехать. Я...

Брат отстранил ее и крикнул, ударив себя кулаком в грудь:

– Послушай, Мадзя! Если ты дашь знать старикам или будешь навязываться, - клянусь тебе, я отравлюсь! Вот тут, в этом номере! Дайте мне хоть недельку пожить, как мне хочется!

Мадзя поняла, что придется уступить. Но ее не покидала надежда, что, может быть, брат не так тяжело болен.

– Вот увидишь, - сказала она, - выздоровеешь, сам в этом убедишься.

– Смешная ты!
– ответил брат.
– Думаешь, я этого не допускаю? Наука говорит мне, что у меня поражены не только легкие, но и горло и даже кишечник. Но во мне еще теплится надежда, что я могу ошибаться, что есть хоть тысячная доля вероятия в том, что я не только поправлюсь, но и смогу работать...

– Ах, если бы ты всегда так говорил!
– воскликнула Мадзя, бросаясь ему на шею.
– Но ты меня вызовешь сразу же после приезда в Меран?

– Сразу же после консультации с Таппейнером.

– И я всегда-всегда буду с тобой?

– До гроба, - ответил Здислав, целуя ее в лоб.
– А если убежишь, я брошусь за тобой в погоню. Я вижу, ты одна только можешь ухаживать за мной, но, пожалуйста... не упрямься!

– Ну, хорошо, поезжай в Меран!
– решительно сказала Мадзя.

– Погоди, потерпи немного! Дай же мне отдохнуть несколько дней.

Они оба рассмеялись.

– Ах ты, ипохондрик, - пожурила Мадзя брата.

– Может быть, это действительно ипохондрия.

– Знаешь, если ты в самом деле так богат, возьми извозчика и покатаемся часок-другой на свежем воздухе...

– Ну какой у вас тут воздух!
– отмахнулся он.
– Вот в горах я подышу воздухом, а здесь лучше уж подождать этого... чудака. Первый раз в жизни вижу математика, который с таким спокойствием утверждает, что верит в бессмертие души.

– Он действительно верит, и, надо думать, у него есть доказательства.

– Счастливец!
– вздохнул Здислав.

В полдень в гостиницу явился Дембицкий в праздничном наряде. На нем был коричневый сюртук, который жал в плечах, белый пикейный жилет, который топорщился спереди, и светло-серые брюки с небольшим пятном пониже правого колена. В одной руке старик держал шляпу и трость, в другой - летнее пальто, рукав которого волочился по полу.

При виде разодетого гостя Бжеские не могли удержаться от смеха.

– А что, - заговорил Дембицкий, - при сестре и чахотка отступает?

– Знаете, пан Дембицкий, - сказала Мадзя, поздоровавшись со стариком, Здислав этой ночью впервые спал в постели. Правда, не раздевался, но все-таки лег.

– И что самое любопытное, - прибавил Бжеский, - на фоне небытия мне рисовались уже какие-то формы, движение.

– Что-то больно скоро, - заметил Дембицкий.

– Это неизбежное следствие нашей вчерашней беседы. Закрытые глаза в нормальном состоянии видят только темноту; но если раздражать их ярким светом, на фоне темноты появляются какие-то виденья.

– Добрый знак, - сказал Дембицкий.
– Выходит, ваши духовные силы еще не угасли.

– Ах, какой вы хороший, - воскликнула Мадзя.
– Ну, говорите же, говорите, как вчера, я уверена, что Здислав будет обращен.

Бжеский усмехнулся, а Дембицкий холодно произнес:

– Я, собственно, затем и пришел, чтобы закончить вчерашний разговор. Но должен заметить, что я вовсе не собираюсь обращать вас в новую веру. Я - не апостол, а вы - не заблудшие овцы из моего стада. Вы для меня примерно то же, что для химика реактивы, а для физика - термометр или гальванометр. Об этом я должен предупредить вас заранее.

Это было сказано таким сухим тоном, что по лицу Мадзи пробежала тень недовольства. Зато Здислав пожал руку старику.

– Вы внушаете мне уважение, пан Дембицкий. Конечно же, теория бессмертия души, преподнесенная больному для того, чтобы его утешить, смахивает, прошу прощенья, на... жалкую игрушку. Не сочтите это за нескромность, но я слишком много видел на своем веку, чтобы позволить мистифицировать себя с помощью красивых фраз; да и вы слишком порядочны, чтобы так поступать.

Дембицкий положил шляпу на чайник и масленку, поставил в угол трость, которая тут же упала на пол, сам уселся в кресле и, скрестив руки, без предисловий спросил Здислава:

– Почему вы не верите в существование души, не однородной с телом и обособленной?

– Потому что никто и никогда ее не видел, - ответил Бжеский.

Мадзя вздрогнула. Странное чувство охватило ее, когда она услышала такой простой ответ.

– Почему же, - спросил Дембицкий, - вы верите, что явление, которое мы называем светом, основано на четырехстах - восьмистах триллионах колебаний в секунду? Кто видел эти колебания?

– Наши сведения о колебаниях возникают из расчетов, основанных на том, что два световых луча, столкнувшись, могут затухнуть.