Чтение онлайн

– Ты, Мадзя, любишь своих родителей?
– спросила вдруг пани Ляттер.

– Ах, сударыня!
– прошептала Мадзя, не зная, что сказать.

– Ведь ты уже семь лет не живешь у них.

– Но как бы мне хотелось жить дома!
– прервала ее Мадзя.
– Сейчас я даже на праздники не люблю ездить, потому что всякий раз, когда приходится возвращаться в Варшаву, мне кажется, что я умру от горя. А ведь у вас мне очень хорошо.

– Ты плачешь, уезжая из дому?
– с беспокойством спросила пани Ляттер.

Мадзя поняла, в чем дело.

– Я плачу, - сказала она, - но это потому, что я рева. А если бы я была умной, так чего же тут плакать? Теперь я бы, наверно, не заплакала.

– И ты по-прежнему любишь родителей, хотя так редко видишь их?

– Ах, сударыня, я еще больше люблю их. По-настоящему я поняла, что значат для меня родители, только тогда, когда меня отвезли в пансион и я не смогла видеть их каждый день.

– Мать ласкала тебя?

– Как вам сказать? А потом разве ребенок любит только за ласку? Моя мама не ласкает нас так, как вы Эленку, - дипломатично говорила Мадзя.
– А ведь она не работает, как вы. Но когда я вспомню, как мама готовила для нас обед, как с утра давала нам булочки с молоком, как по целым дням шила да штопала наши платьица... Нет, она не могла нанять для нас учителей и гувернанток; но мы любим ее и за то, что она сама научила нас читать. По вечерам мы усаживались подле нее: Здислав на стуле, я на скамеечке, Зося на коврике. Это был простенький коврик, мама сшила его из лоскутков. Так вот, по вечерам мама рассказывала нам обо всем, учила нас священному писанию и истории. Мало чему мы научились, мама не была настоящей учительницей, и все же мы никогда этого не забудем. Наконец она сама смотрела, хорошо ли постланы наши постельки, становилась с нами на колени, чтобы прочесть молитву, а потом, укрывая и целуя нас, говорила: "Спите спокойно, шалуны!" Я ведь была так же шаловлива, как Здись, даже по деревьям лазала. Однажды упала... Ну а Зося, та совсем другая, ах, какая она милая девочка!

Мадзя вдруг смолкла, бросив взгляд на пани Ляттер, которая шептала, закрыв руками лицо:

– Боже! Боже!

"Разве я что-нибудь не то сказала?
– в испуге подумала Мадзя.
– Ах, я ужасно..."

Карета подкатила к дому. Когда Мадзя, поднимаясь по освещенной лестнице, посмотрела на пани Ляттер, ей показалось, что лицо у начальницы словно изваянное, таким оно было холодным и безразличным. Только глаза казались больше, чем обыкновенно.

"Наверно, я сказала ужасную глупость... Ах, какая я скверная!" говорила про себя Мадзя.

Глава одиннадцатая

Снова скандал

На следующий день пани Ляттер вызвала к себе Мадзю.

– Панна Магдалена, - сказала она, - приведите сюда Зосю Вентцель и сами приходите с нею.

– Хорошо, пани начальница, - ответила Мадзя, и сердце забилось у нее от страха. Плохо дело, если пани Ляттер называет ее панной Магдаленой и лицо у нее строгое, как тогда, когда она делает выговоры воспитанницам.

"Конечно, дело тут в Зосе", - подумала Мадзя, вспомнив, что, когда пани Ляттер делает замечание учительнице, выражение лица у нее другое. Тоже не очень приятное, но другое.

Когда Мадзя, не сказав ничего о своих опасениях, передала Зосе, что начальница велела ей явиться, та отнеслась к этому равнодушно.

– Понятно, - сказала она, пожав плечами.
– Это он на меня нажаловался.

– Кто? Пан Казимеж?
– воскликнула Мадзя.

– Конечно. Догадался, что я его презираю, и теперь мстит мне. Они все такие; мне панна Говард постоянно твердит об этом.

На лестнице мимо них прошла панна Иоанна, бросив на Зосю ядовитый взгляд.

– Вот видите!
– всплеснув руками, воскликнула Зося.
– Ну, не говорила ли я вам, что это дело рук этой ведьмы?

– Зося, ты только что говорила, что во всем виноват пан Казимеж.

– Говорила о нем, а думала о ней.

Когда они постучались к пани Ляттер, внизу раздался шум: это младшие классы возвращались с панной Говард с прогулки. Мадзя заметила мимоходом, что Зося бледнеет и украдкой крестится.

– Не бойся, все обойдется, - прошептала Мадзя, чувствуя, что ее самое тоже берет страх.

Молча, не глядя друг на друга, они минут десять ждали в кабинете начальницы. Наконец пани Ляттер вышла. Она плотно притворила за собою дверь, протянула Мадзе руку, а на Зосю, которая сделала изящный реверанс, даже не взглянула, сделав вид, что совсем ее не замечает. Затем пани Ляттер села за письменный стол, указала Мадзе на диванчик и начала шарить в ящиках стола. Однако ни в правом, ни в среднем, ни в левом нижнем ящике, видимо, не оказалось нужной вещи; задвинув ящики, пани Ляттер взяла со стола несколько листов почтовой бумаги, исписанных мелким почерком, и спросила:

– Что это такое?

Бледная Зося вспыхнула и снова побледнела.

– Что это значит?
– повторила пани Ляттер, холодно глядя на Зосю.

– Это... это о "Небожественной комедии" Красинского.

– Вижу. Догадываюсь, что "единственная" и "любимая" это и есть "Небожественная комедия"; но кто же он, "верный до гроба"? Надо полагать, не Красинский, тогда кто же?

Зося нахмурилась, но молчала.

– Я хочу знать, каким путем к тебе попадает этот курс истории литературы?

– Я не могу сказать, - прошептала Зося.

– А кто автор?

– Я не могу сказать, - повторила Зося немного смелей.
– Но клянусь вам, - прибавила она, подняв глаза и скрестив руки на груди, - клянусь вам, что это не пан Казимеж.

И она залилась слезами.

Пани Ляттер, сжав кулаки, вскочила с кресла, а у Мадзи все поплыло перед глазами. Но в эту минуту с шумом распахнулась дверь, и на пороге выросла панна Говард; грозная, пылающая, она держала за руку Лабенцкую, у которой на лице застыло унылое и упрямое выражение.

– Простите, что я вторгаюсь к вам, - громко сказала панна Говард, - но я догадываюсь, что здесь творятся хорошенькие дела.

– Что это вы говорите?
– овладев собою, спросила пани Ляттер.

– Одна из классных дам, - сказала панна Говард, - небезызвестная панна Иоанна в эту минуту бахвалится наверху, что она... как бы это выразиться?.. что она вытащила у Зоси Вентцель из-под подушки письма и что Зося, которую я вижу у вас, должна за это ответить.

– Уж не хотите ли вы освободить ее от ответственности?
– спросила пани Ляттер.

– Это вы освободите ее по справедливости, - в ярости ответила панна Клара.
– Зося призналась, чьи это письма?

– Нет!
– энергично заявила Зося.

– Ты благородная девушка, - воскликнула с воодушевлением панна Говард, не обращая внимания на то, что начальница начинает терять терпенье.
– Эти письма, - продолжала она, - принадлежат не Зосе, а Лабенцкой, которая и пришла со мною, чтобы сознаться во всем и освободить невинную подругу...

Пани Ляттер смешалась. Искры в ее глазах потухли, голос стал менее тверд.

– Почему же Зося сама мне об этом не сказала?
– спросила она.

– Зося слышала, что это письма ее подруги Лабенцкой, которая и исполнит свой долг, как надлежит женщине, сознающей свое личное достоинство! декламировала панна Говард.
– Если учительница залезает под чужую подушку...

– Вы сами протежировали панне Иоанне, вы встали на ее защиту, прервала панну Клару начальница.

– Я встала на защиту независимой женщины, женщины, которая борется с предрассудками. Но такую, какой эта учительница стала сейчас, я презираю! закончила панна Говард.