Чтение онлайн

Она подошла к пани Ляттер и, глядя ей в глаза, медленно произнесла:

– Сударыня, увольте Иоанну. Ей нельзя оставаться, это крайне вредит пансиону.

Пани Ляттер опустилась на диванчик.

– Разве... разве вы что-нибудь слышали?
– вполголоса спросила она.

– Трудно не слышать, если об этом говорят в городе и в пансионе, причем у нас не только учительницы и прислуга, но даже ученицы.

Она умолкла, глядя прямо в лицо начальнице.

– Ах, как у меня болит голова!
– прошептала пани Ляттер, сжимая руками виски.
– Бывают ли у вас, панна Клара, такие мигрени, что, кажется, сама необходимость думать причиняет физическую боль?

Она закрыла глаза и сидела, думая о том, что визит панны Говард, пожалуй, слишком затянулся. Почему никто не позвонит, не придет и не заговорит с нею о других делах, пусть даже своих собственных?

– Вам нездоровится?
– спросила панна Клара.

– Я уже забыла, что значит быть здоровой.

Глава тринадцатая

Старый и молодой - оба на ту же стать

В прихожей позвонили, и панна Клара вышла из кабинета. Увидев, как исчезает между портьерами высокая фигура учительницы, пани Ляттер вздохнула с облегчением.

"Мельницкий!" - подумала она, услышав, как кто-то грузно ступает в прихожей и снимает тяжелую шубу.

В кабинет вошел толстый румяный господин, в светлых панталонах и расстегнутом сюртуке, с толстой цепочкой на жилете и жирной складкой на затылке.

– Ах-ха!
– начал господин, обтирая обмерзшие седые усы.
– Целую ручки, обожаемая, ха-ха!.. Но что это значит? Вы плохо выглядите! Прихварываем, а? Что за черт, три дня гляжу на вас и, что ни день, вижу перемены. Если бы это я худел, было бы понятно: влюблен. Но вы...

Пани Ляттер улыбнулась и, играя глазами, сказала:

– Плохо выгляжу, потому что не сплю. Не могу заснуть...

– Ах, как нехорошо. Если бы это я не спал... А вы с кем-нибудь советовались?

– Я не верю в лекарства.

– Еще одна добродетель!
– воскликнул господин, с жаром целуя ей ручки.
– А я думал, что в таком сокровище, каким, безусловно, являетесь вы, сударыня, что в такой сокровищнице добродетелей я не найду ничего нового, разве только - после свадьбы.

– Ах, опять вы говорите, не подумавши!
– прервала толстяка пани Ляттер, обжигая его такими взглядами, что он извивался, как на огне.

– Где уж мне думать, сударыня, когда я сохну по вас. Однако довольно обо мне. Что ж, сударыня, раз вы не пользуетесь услугами докторов, я пропишу вам лекарство от бессонницы. Только, чур, выполнять мои предписания.

– Посмотрю, если они не будут слишком строгими.

– Они будут замечательными. Лекарство мое, сударыня, состоит из двух доз, как пилюли Моррисона.

– А именно?

– А именно: замужество - это для вас радикальное средство от бессонницы. Радикальное! Ведь вам, сударыня, не дают спать ваши собственные глаза! Ей-ей, я при них мог бы впотьмах читать газеты. Они так и горят, так и обжигают...

– Ну, а второе лекарство?

– Второе, временное, я, если позволите, пришлю вам сегодня. Есть у меня в запасе несколько бутылок отменного вина, такого, сударыня, вы не найдете и у Фукера. Одна рюмочка на сон грядущий, и кончено дело! Пушками не разбудишь вас до утра.

Этот совет произвел на пани Ляттер сильное впечатление.

– Только прошу не отвергать моего подарочка, иначе я буду думать, что вы хотите порвать со мной знакомство.

– Нет, нет, я не отвергаю, я принимаю и сегодня же попробую, - со смехом ответила пани Ляттер, протягивая старику руку, которую тот поцеловал.

"Вот если бы ты проявил такую настойчивость да заставил меня взять у тебя денег взаймы, то-то поклонник был бы из тебя! Дороже Ромео!" - подумала пани Ляттер.

– Кажется, в переднюю вошел этот молодой человек, - прибавила она вслух.

Толстяк сразу насупился.

– Стало быть, явился. Ну, вижу, он малый не промах. Я ведь по дороге к вам так бесился, что, верите, сударыня, за себя боялся. Только ваш сладостный образ...

– Я вас оставлю с ним, - произнесла пани Ляттер, вырывая у толстяка руку. Затем она позвонила и, когда в дверях появился Станислав, спросила у него:

– Что, там ли молодой барин?

– Пан Котовский? Да.

– Попросите.

Пани Ляттер удалилась в другие комнаты, а в кабинет через минуту вошел студент. Он был бледен, на усердно напомаженной голове густые волосы все же кое-где торчали вихрами. Студент мял в руках фуражку, кланялся и покашливал.

Толстяк, лицо которого сейчас совсем побагровело, поднялся с дивана, сунул руки в карманы панталон и окинул взглядом потертый мундирчик, худое лицо и напомаженную шевелюру студента.

– Что скажете, сударь?
– спросил он наконец громовым голосом.

– Вы меня звали...

– Я его звал, скажите на милость! Да знаете ли вы, кто стоит перед вами? Я Мельницкий, Изидор Мельницкий, опекун и дядя Мани... панны Марии Левинской. Ну, каково?

Студент понурился и махнул рукой, но хранил молчание.

– Я вижу, вы красноречивы только в письмах пансионеркам.

– Это не совсем так, - возразил студент, но, опомнившись, снова умолк.

– Вы, сударь, погубили девушку.

Тут студент поднял голову и с неловким поклоном произнес:

– Я прошу... руки панны Марии.

Он снова поклонился и провел рукой по напомаженной шевелюре, отчего на ней осталось несколько лоснящихся полос и встал торчком еще один вихор.

– Вы, сударь, с ума сошли!
– воскликнул толстяк.
– Да кто вы такой?

Юноша поднял голову.

– Я, Котовский, не хуже Мельницких. А осенью уже буду врачом.

– Дурацкая профессия!

– Что делать, сударь, всякие бывают профессии. Не у каждого есть имение.

– Зато многие зарятся на чужое.

Тут студент надулся.

– Прошу прощения, сударь, но я не зарюсь на имения, тем более на ваше. Я знаю, что панна Мария девушка бедная, и женюсь на ней, а не на имении.

– А если я не позволю?

– И все-таки я женюсь на панне Марии.