Чтение онлайн

– Да, да!
– говорила сестра.
– Мадзя - это жаворонок... Но, милый Люцусь, когда кончишь, сыграй для себя еще что-нибудь, и довольно! У меня немного голова болит, да и тебе музыка действует на нервы.

Она вышла, постукивая палкой, и тут же стала бранить служанку.

"Боже, боже!
– думал в отчаянии пан Людвик, пряча в футляр скрипку. Чего бы я не дал, чтобы моя сестра хоть четверть часа оставалась в одинаковом настроении. Сама запретила мне играть на скрипке, сама похвалила за то, что снова стал играть, и вот не прошло и минуты, а она уже опять не позволяет, говорит, нервы себе расстраиваю... Боже, боже!.."

Наконец в затопленном городке снова установилась погода, улицы подсохли, и дамы из общества смогли выйти из дому, высоко поднимая юбки.

Вышла и Мадзя: сперва она сдала на почте письма, а затем направилась к дому заседателя.

– О, небо!
– воскликнула заседательша, картинно всплеснув руками.
– А ведь Фемця полчаса назад ушла, сказала, что к тебе идет... Уж не се-елучилось ли чего?

Мадзя с трудом втолковала заседательше, что, наверно, по дороге разминулась с подругой и что Фемця непременно ждет ее у них дома. Однако заседательша успокоилась только тогда, когда Мадзя дала обещание самолично доставить панну Евфемию на лоно обеспокоенной матери.

– Видишь ли, де-ерогая Мадзя, - сказала заседательша на прощанье, молоденькая девушка - это нежный це-еветок: чуть подует ветерок посильней и уж может повредить ему, что же говорить о злых языках! Я потому всегда на коленях умоляю Фемцю не выходить одной в город. При ее красоте, при ее положении в обществе... До се-евидания, моя де-ерогая!

Панна Евфемия действительно была у Мадзи, но ей хотелось поскорее встретиться с подругой, и она вышла навстречу ей. Потом Фемце захотелось подышать свежим воздухом, и Мадзя встретила ее уже на дороге от почты к площади. Вероятно, по чистой случайности около почты оказался и пан Цинадровский, без шапки. Одну руку он держал в кармане, а другую прижимал к сердцу и с выражением немого восторга смотрел на прелестную Евфемию, которая из опасения ступить в грязь обнажила чудные ножки, изящно обутые в очень высокие венгерские башмачки.

Барышни сердечно поздоровались и заговорили обе сразу:

– Ты знаешь, я заказала Ментлевичу обои для нашего пансиона.

– А я послала прошение в дирекцию.

– По почте? Надо было пойти со мной, тогда этот... чиновник скорее отправил бы.

– Ты была на почте?
– невольно спросила Мадзя и торопливо прибавила: Ах боже мой, ты сказала Ментлевичу про обои...

– Но он дал слово, что никому не скажет. Да он подумает, что это я хочу сделать подарок отцу на именины. Куда же нам пойти: ко мне или к тебе? спросила панна Евфемия, поворачивая к дому доктора.

– Пойдем к нам, - ответила Мадзя, - только сначала знаешь что? Зайдем тут к одному столяру, которого лечит папа, узнаем у него, сколько будут стоить парты для нашей школы?

– Ах, да, да! Что ж, пойдем к столяру, только должна тебе сказать, в переулках грязь, наверно, страшная, - говорила панна Евфемия, глядя на улицу, по которой в город обычно ходил пан Круковский. Через минуту она с холодной небрежностью спросила: - А что, не был ли у вас пан Круковский?

– Нет.

– Гм! Отец говорил, что вчера пан Людвик весь день играл на скрипке ту баркароллу, которую когда-то мы играли вдвоем. Мне вспомнилось то прекрасное время...

– Он был влюблен в тебя?
– спросила Мадзя, выискивая на грязной уличке места посуше.

– Был влюблен?
– воскликнула панна Евфемия.
– Да он просто с ума сходил, как, впрочем, и все остальные... Но он капризник и любит заглядываться на всякую новую мордочку, поэтому я решила испытать его...

Мадзе подумалось, что панна Евфемия не совсем верно определила свое отношение к Круковскому, и ей стало обидно за подругу. Но, не желая осуждать ее, она решила обо всем забыть. Ей без труда удалось это сделать, так как грязь стала просто непролазной, и панна Евфемия сказала:

– Милочка, да мы тут не пройдем!

– Вон видишь, это уже домик столяра. Мы пройдем через этот двор, ответила Мадзя, вбегая в калитку, которая висела на одной петле.

– Боже, Мадзя, что ты делаешь?
– крикнула панна Евфемия.
– Да если бы мне посулили, что я буду начальницей самого большого пансиона, и то я не стала бы ходить по таким закоулкам...

Домик столяра был ветхий, облупленный, в землю он ушел чуть не по самую крышу, поросшую мохом, так что с улицы в комнату можно было шагнуть прямо через окно, не очень высоко поднимая ногу. В комнате слышался ритмичный визг пилы, стук молотка и крикливый голос восьмилетней девочки, которая качала на руках двухлетнего братишку.

Во дворе, заваленном досками и засыпанном мокрыми опилками, стоял у маленького колодца с журавлем столяр и разговаривал с евреем; лапсердак у еврея на груди был еще темный, но на спине весь выгорел, полы были забрызганы грязью. В отворенное окно виднелся свежий гроб; худенький парнишка, у которого в голове было полно опилок, вколачивал в гроб гвозди.

Мадзя вздрогнула, панна Евфемия зажала платочком неописуемо прелестный носик. Еврей и столяр, стоя к барышням спиной, продолжали разговор.

– Я вам, пан Гвиздальский, отдам восемь злотых, а себе возьму остальные, - говорил еврей.
– Так будет лучше, а то вы заберете все деньги, и я не получу ни гроша.

– Нет, так не пойдет, - возражал столяр.
– Ну, скажите сами: на что это похоже, чтобы еврей да относил католику гроб? Я ведь не получу тогда отпущения грехов.

– А за мои денежки, пан Гвиздальский, вы получите отпущение?

– Эх, сударь, да вы уже два раза получили свои деньги, - пробормотал столяр, плюнув через желоб.

– Здравствуйте, пан столяр!
– крикнула Мадзя.

Еврей и столяр заметили барышень и прервали разговор; еврей исчез в сенях домика, а столяр подошел к плетню. Из ворота грязной рубахи у него выглядывала искривленная впалая грудь, на руках вздулись жилы.

– Мы пришли спросить у вас, - сказала Мадзя, - сколько могут стоить школьные парты? Знаете, такие скамьи, за которыми в школе сидят дети.

– Знаю. Пюпитр для письма, а перед ним скамейка.

– Вот именно. Они должны быть покрашены в черный или желтый цвет, как хотите... Сколько может стоить такая парта для четверых детей?
– спросила еще раз Мадзя.

Столяр задумался.

– Право, не знаю, - сказал он, понурясь.
– Рублей пятнадцать.

– Господи Иисусе! Да что вы, пан столяр!
– воскликнула Мадзя.
– Значит, за двадцать пять парт пришлось бы заплатить чуть ли не четыреста рублей.

– Двадцать пять?
– повторил столяр и стал ерошить волосы.
– Право, не знаю. Ну, тогда, может, по десять рублей за парту.

– Ну, Мадзя, нечего с ним разговаривать, - нетерпеливо вмешалась панна Евфемия.
– Пойдем к Гольцмахеру, он нам сделает.