Чтение онлайн

– Спасибо, Люцусь, - ответила сестра.
– Это было в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году. Ему непременно захотелось съездить в Варшаву, ну я и дала ему две тысячи злотых. В два дня его обыграли в карты, он хотел потом отыграться, и мне пришлось доплатить еще шесть тысяч злотых!

– Сестрица!..

– Не прерывай меня, потому что этот случай свидетельствует о твоем благородстве. И вот когда мальчишка после этой авантюры вернулся в деревню, он повалился мне в ноги...

– Но, сестрица!..
– простонал сорокапятилетний мальчишка.

– Расплакался, как ребенок, поклялся, что больше никогда не уедет из дома, и... сдержал свое слово, пан майор!

– Не даете ему денег, вот он и сидит, - отрубил майор.

– А зачем ему деньги?
– удивилась старая дама.
– Чего ему не хватает?

Пан Круковский побагровел, а пан Ментлевич был, видно, очень доволен.

– Вечная история с мужчинами, когда они попадают в рабство к бабам! взорвался майор.
– Держится парень годами за юбку, ну и теряет всякую энергию. Да вы лучше дайте ему немного, но от души дайте, и пусть он научится не на ваше состояние рассчитывать, а на самого себя.

– Ну конечно, чтобы он погиб среди вас!
– воскликнула дама.

– Среди людей никто не погибает... Напротив, люди помогут ему освободиться от вашей юбки, к которой вы его пришили, - кричал майор.

Казалось, пан Людвик сейчас умрет, да и все общество пришло в такое замешательство, что доктор, желая переменить тему разговора, сказал:

– У пана Ментлевича не было состояния, однако же он собственными трудами пробивается в люди...

– И с помощью добрых людей, - подхватил Ментлевич, целуя доктора в плечо.
– Да, люди сделали меня тем, чем я стал! Почтенный доктор всегда говорил мне: возьмись за работу, а то от переписки бумаг в управе ты совсем поглупеешь!

– Немного уж ума у тебя осталось, - пробормотал майор, со злостью прочищая проволокой трубку.

– У вас, сударь, были способности к торговле, так что вы могли бросить службу, - вмешался заседатель.

– Что говорить, способности у меня есть, - подхватил пан Ментлевич. Но пробудили во мне эти способности счастливый случай и добрые люди. Помню, - продолжал он среди общего молчания, - сижу я как-то в управе за журналом, и вдруг входит пан Белинский и говорит податному инспектору: "Так вы меня, сударь, прижали, что я бы за четыре сотни продал своих буланых, только бы нашелся покупатель". Слушаю я да на ус себе мотаю. На другой день является пан Чернявский и говорит помощнику: "Я бы шесть сотенных отдал за буланых Белинского, так они мне понравились..." Я и это на ус себе мотаю... Вышел пан Чернявский, а я догнал его и говорю: "Дадите, сударь, пятьсот пятьдесят за буланых?" - "Дам, говорит".
– "На стол?" - "На стол".
– "Слово?" "Слово". Лечу я тут к Эйзенману, сулю ему двадцать рублей процента за один день, беру у него деньги и еду к пану Белинскому. "Отдадите, говорю, сударь, буланых за четыреста пятьдесят?" - "Ты, говорит, христианская душа, ну а все-таки не обманываешь? Знаю я вас, уездных крыс!" Показал я ему деньги, пан Белинский взял их, отдал мне лошадей и прибавил пятнадцать рублей за труды. Отвалил я тут рублик вознице и айда к пану Чернявскому. Ну, купил шляхтич буланых, только сбавил десятку, дал мне пятьсот сорок рублей, дело, говорит, гешефтом пахнет. Summa summarum:* пан Белинский заработал тридцать пять рублей, пан Чернявский шестьдесят, Эйзенман двадцать, а я - восемьдесят пять рублей за один день! Потом дулись на меня все: и еврей, и шляхтичи, но мне было уже за что ухватиться, открыл я дело, и ходят теперь ко мне и евреи и шляхтичи: всяк знает, что я дам заработать, хоть и себя не обижу.

______________

* Конечный итог (лат.).

– Жаль, что не жил ты в мое время, - сказал майор, - я бы тебя сделал каптенармусом в своем батальоне. Но за такую покупку буланых не денег дал бы тебе, а сорок палок.

– Что поделаешь, пан майор, - гордо озираясь, сказал пан Ментлевич. Другие были времена, теперь не то. Что город, то норов...
– И он засмеялся своей остроте.

После кофе гости разбрелись по саду, панна Евфемия о чем-то шепталась со своим отцом, заседателем. Когда Мадзя на минуту осталась одна, к ней подошел пан Круковский и, остановившись в униженной позе, точно у него совсем разломило поясницу, с волнением прошептал:

– О, как вы, наверно, презираете меня, панна Магдалена!

Мадзя удивилась.

– Я вас?
– воскликнула она.
– Боже мой! За что? Вы так добры, так деликатны...

– Но эта унизительная зависимость от сестры, ведь надо мной даже пан Ментлевич смеется! А покровительство пана майора, который иногда обращается со мной с таким пренебреженьем, что... Но, панна Магдалена, войдите в мое положение: могу ли я требовать удовлетворения у старика или бросить больную сестру? Это ужасно быть вечно малолетним! Я чувствую, что люди меня осуждают, но что делать?

Он говорил, задыхаясь, ломая холеные руки и с трудом удерживаясь от слез.

– Не правда ли, сударыня, как я смешон и беспомощен?
– прибавил он.

У Мадзи слезы набежали на глаза. С неожиданной смелостью она протянула пану Круковскому руку.

– Успокойтесь, сударь, - сказала она, пожимая поклоннику руку.
– Мы, женщины, понимаем подвиги, которых не замечает общество.

Если бы она могла ценою нескольких лет жизни спасти Круковского от цепей подвижничества, она пожертвовала бы этими годами.

Спасаясь от зноя, они направились к Ментлевичу, который держал в руке прутик. Пан Круковский едва успел прошептать:

– Я до гроба не забуду, до гроба!

И он с чувством поцеловал Мадзе руку.

– Пан Круковский!
– крикнул Ментлевич.
– Вас сестра зовет!

Круковский ушел, бросив на Мадзю глубокий взгляд, и к ней шагнул Ментлевич. Вид у него был весьма озабоченный.

– Сударыня, - начал он, - неужели я в самом деле совершаю неприличности? Майор назвал меня только что хамом.

– Я... ничего не слышала, - в замешательстве ответила Мадзя.

Ментлевич, казалось, был очень удручен. Он сел на скамью рядом с Мадзей и, хлопая прутиком по носкам своих башмаков, продолжал:

– Ах, сударыня, я знаю, что я хам! Мать моя была лавочницей, я не получил никакого образования, вот люди и смеются надо мной и называют хамом, особенно шляхтичи. Вы думаете, я этого не вижу? Ах, как я это чувствую! Иной раз кусок мяса дал бы себе отрезать, только бы научиться таким сладким и тонким ужимкам, как у пана Круковского. Он большой барин, а я - бедняк. У него есть время вертеться перед зеркалом, а мне иной раз поесть спокойно некогда.

Он умолк, потел и вздыхал.

– Панна Магдалена!
– сказал он, глядя на Мадзю умоляющими глазами.
– Не думайте обо мне дурно, клянусь богом, я ничего от вас не хочу! Вы кончили такой пансион! Мне бы только хоть изредка поглядеть на вас! Так у меня легко на сердце, как я погляжу на вас. А если я невольно оскорблю вас... Э, да что тут говорить! Уж лучше мне сломать себе ногу, чем оскорбить вас...

В прерывистых, полных страсти словах Ментлевича слышалась такая особенная нота, что Мадзе стало жаль его. Молча подала она поклоннику руку и так нежно заглянула ему в глаза, что он повеселел и даже несколько удивился.

Но тут ее позвала мать.

"Бедный, бедный, благородный простак!
– думала Мадзя, оставив Ментлевича одного.
– Чего бы я не дала, только бы его успокоить и убедить, что не все обращают внимание на одну только внешность..."

Гости начали расходиться. Панна Евфемия была расстроена, пан Круковский погружен в мечты, пан Ментлевич серьезен. У калитки майор поспорил с заседателем, какая будет завтра погода, на улице сестра пана Круковского подняла крик, что коляска сейчас перевернется, но в конце концов все стихло.