Эрато и Эрот. Поэты о любви: опыты ментального анализа. Часть I
Шрифт:
Безусловно, наиболее сложным объектом познания для человека является сам человек. Суть его настолько неуловима и противоречива, что у многих, в том числе и у поэтов, просто опускаются руки:
Б.А.Слуцкий (1919–1986)
И положительный герой,И отрицательный подлец —Раздуй обоих их горой —Мне надоели наконец. /…/Зверь это зверь. Дверь это дверь.Длину и ширину измерь,Потом хоть десять раз проверьИ все равно: дверь – это дверь.А – человек?Хоть мерь, хоть весь,Хоть сто анкет с него пиши,Казалось, здесь он.Нет, не здесь.Был здесь и нету ни души.Разочаровавшись в возможности познать человека, некоторые бросают это «темное дело», переходят на живую или неживую природу. Я представляю встречный поток: тех, кто идет от природы к человеку. Уверен, что человек вообще и его половое поведение в частности как объекты познания принципиально не отличаются от всего остального. А что касается сложности предмета, то, как говорится, по Сеньке и шапка. Поэтому мне ничего не остается, как вместе с поэтом сказать господам агностикам следующее:
С.Я.Надсон 1883 (1862–1887)
Не вини меня, друг мой, – я сын наших дней,Сын раздумья, тревог и сомнений;Я не знаю в груди беззаветных страстей,Безотчетных и смутных волнений.Как хирург, доверяющий только ножу,Я лишь мысли одной доверяю, —Я с вопросом и к самой любви подхожуИ пытливо ее разлагаю!..Вернемся к стихам. Обычно те, кто «работает» с ними (критики, интерпретаторы, исследователи) ставят своей целью проникнуть в «творческую мастерскую» поэта, постигнуть «механизм» рождения стихов. В истории филологии известны случаи, когда один-единственный сонет служил поводом для написания довольно толстой книги. Большинство поэтов скептически относятся к попыткам исследования их творчества:
Уильям Батлер Йейтс (1865–1939) Ирландия (пер. Г.М.Кружкова)
Хрычи, забыв свои грехи,Плешивцы в стане мудрецовРазжевывают нам стихи,Где бред любви и пыл юнцов,Ночей бессонных маетаИ – безответная мечта.По шею в шорохе бумаг,В чаду чернильном с головой,Они от буквы – ни на шаг,Они за рамки – ни ногой.Будь столь же мудрым их Катулл,Вы б закричали: «Караул!»Л.Н.Мартынов 1954 (1905–1980)
Творим мы из чего-то что-то,А что творим мы из чего —Не ваша, умники, забота,И в том – искусства торжество!М.Н.Воскресенская (р. 1913)
Мир созидания – вечная тайна…Что в ней обдуманно? Что в ней случайно?Мир – постижим. Только это одно —Как осеняет? – постичь не дано!Михаил Гробман Поэзия эмиграции
Когда филолог всех берет на пушкуИ расчленяет слово на слогаИ смысл рассекает как лягушкуИ упирает в нас свои рога /…/Беги поэт той алгебры паскуднойОна на вивисекторском столеПереиначит путь твой многотрудныйИ на предметном разотрет стеклеИ.М.Губерман (р. 1936)
Навряд ли наука найдет это место,и чудом останется чудо.Откуда берутся стихи – неизвестно.А искры из камня – откуда?Поэзия – это «звуки сладкие». Она, в сущности, одинаково близка и к литературе, и к музыке. Объяснять стихи так же бессмысленно, как и музыку:
Н.Н.Матвеева (1934–2016)
Вы объяснили музыку словами.Но, видно, ей не надобны слова —Не то она, соперничая с вами,Словами изъяснялась бы сама.И никогда (для точности в науке)Не тратила бы времени на звуки.Скажу сразу: я вообще не ставил перед собой задачу изучать творчество поэтов – авторов любовной лирики. Боже упаси. Задача книги принципиально другая – исследование половой любви на основе их «готовой продукции». Если бы за это дело взялся специалист – профессионал в науке о поэзии или в науке о любви, то перед ним сразу же встали бы неразрешимые проблемы. Для того, чтобы правильно и безошибочно использовать какой-либо стихотворный текст (а именно это – свойство профессионала), ему пришлось бы получить о нем точную научную информацию: когда и при каких обстоятельствах личной и социальной жизни поэт создал данное стихотворение, насколько искренним он был при этом, в какой мере совпадают в этом произведении автор и лирический герой, а также многое, многое, многое другое. Первый вопрос: а этично ли это? Сами поэты уверены, что нет. Как и большинство психически здоровых людей, они резко отрицательно относятся к попыткам вывернуть наизнанку и проанализировать их частную жизнь:
Редьяд Киплинг (1865–1936) Англия (пер. К.М.Симонова)
Я вам оставлю столько книг,Что после смерти обо мнеНе лучше ль спрашивать у них,Чем лезть с вопросами к родне!И.Л.Сельвинский 1964 (1899–1968)
Каждый человек имеет правоНа туманный уголок души.Но поэт… Лихие легашиРыщут в нем налево и направо,Вычисляют, сколько пил вина,Сколько съел яичниц и сосисок,Составляют донжуанский список —Для чего? Зачем? Моя ль вина,Что, пока не требует поэтаАполлон, – я тоже человек?Эпохальная моя приметаТолько в сердце, только в голове!Мы хотим сознание народаСолнечным сияньем оплесть…Так не смей, жандармская порода,В наши гнезда с обысками лезть!И тут поэты совершенно правы. «Я поэт. Этим и интересен», – говорят они. Этим, и только этим! А все остальное – не наше собачье дело. Если оставить этику в стороне, то встает второй вопрос: а возможно ли получить искомую информацию о происхождении каждого стихотворения? Уверен, что нет. Конечно, имеется целая отрасль науки, которая как раз этим и занимается. Однако опереться на ее достижения даже теоретически очень сложно, а практически – совершенно невозможно. Почему? Во-первых, объем научной и полунаучной литературы, имеющей отношение к потенциально пригодным для использования стихам, совершенно необозрим. Нужна не одна жизнь, чтобы ознакомиться со всем этим хотя бы поверхностно. Во-вторых, серьезными и глубокими исследованиями охвачено творчество лишь очень немногих великих поэтов. Творчество остальных – средних и особенно мелких, изучено слабо или вовсе не изучено. Наконец, в-третьих, наука о стихах, как и любая другая наука, особенно из числа гуманитарных и вдобавок имеющих дело с прошлым, изобилует противоположными, спорными, взаимоисключающими взглядами ученых на один и тот же вопрос. Учитывая все вышесказанное, я принципиально не использовал научное литературоведение в своей работе и попытался забыть то немногое, что мне было известно из его достижений. Я поступил так отнюдь не из пренебрежения к науке, а как раз из уважения к ней. Ведь я не ученый-литературовед, а самый что ни на есть простой читатель – дилетант. «Я не филолог, я логофил», – сказала Вера Павлова. Так вот, она Логофил с большой буквы: открывает слова. А я – с маленькой: мне просто нравятся слова красивые, при этом не лишенные смысла. Как обычный человек читает стихи? Очень просто: он прочитывает стихотворение и понимает или не понимает его так, как хочет и может, т. е. СУБЪЕКТИВНО. В процессе работы над этой книгой было несколько случаев, когда я, уже вставив в текст некий стихотворный фрагмент, случайно узнавал из какого-то источника информации, что поэт написал данное стихотворение совсем в другой ситуации, совсем по другому поводу и вкладывал в него совсем другой смысл. Обычно это было связано с неясностью и двусмысленностью самого стихотворения:
Ю.Ю.Власенко (р. 1949)
ЯсностьНо она слишком прозрачнаЧтобы ее замечалиРасходится муть метафорИ по нимГадаютБывало и так, что неправильная интерпретация происходила явно по причине моего недомыслия. Так вот, я во всех без исключения случаях оставлял фрагмент на прежнем месте! Не думаю, что это хорошо. Но и не плохо, ибо субъективность восприятия есть основа литературы и искусства, со стороны как их производителей, так и потребителей.
В свое оправдание приведу хрестоматийный пример. Сочиняя знаменитый фрагмент «Куда, куда вы удалились?..» А.С.Пушкин явно насмехается над слюнявым стихотворчеством Ленского, пародирует лишенные поэтической правды и истинного чувства творения эпигонов романтизма. П.И.Чайковский, то ли не разобравшись в ситуации, то ли, наоборот, совершенно сознательно стремясь продемонстрировать свои уникальные возможности композитора, делает на этом изначально
«юмористическом» материале совершенно серьезную арию, которой верят и над которой рыдают поколения благодарных слушателей, сожалея вместе с автором об утраченных иллюзиях. К моменту создания арии А.С.Пушкина уже не было в живых. Поэтому он не мог предъявить претензий П.И.Чайковскому. Признаюсь, что в этом плане я особенно боюсь современных, ныне здравствующих авторов. Вначале я даже старался избегать использования их стихов в своей работе. Во-первых, они в среднем пишут более мудрёно, чем их предшественники. А во-вторых, они живы-здоровы и им, конечно, должно быть обидно и досадно, что какой-то недоумок без спросу использовал и вдобавок неправильно интерпретировал их нетленные произведения. Поэты вообще страшно не любят, просто не переносят читателей, которые вместо того, чтобы наслаждаться стихами, начинают ковыряться в них, выуживать и отцеживать неизвестно что. Такие читатели, тем более, горе-писатели, представляются поэтам просто какими-то ползучими гадами: