Чтение онлайн

Он делает паузу, давая словам воткнуться до самого сердца, проникнуть до самых костей.

— Я не потерплю самовольничества. Ослушаешься, значит будут страдать твои близкие. Улавливаешь механизм нашего взаимодействия?

«Механизм». Слово режет без ножа, не оставляя и крупицу надежду на нормальные отношения. Это не угроза человека. Это техническое условие системы.

— Да… — выдыхаю я, мой взгляд соскальзывает с его лица на идеальный узел галстука. Я представляю, как он впивается в его горло, как синеет его холодная, чистая кожа. Эта мысль — единственная искра тепла в ледяном вакууме.

— Вот и славно, — произносит он, и его рука шлёпает меня по щеке. Не сильно. Но так, как шлёпают собачонку, которая наконец-то выполнила команду «сидеть». Это унижение в тысячу раз больнее пощечины.

— Тебя отвезут в дом. Ты будешь там жить до свадьбы. Вечером я заеду. И не вздумай выкидывать фокусы. Я сегодня не в том настроении, чтобы смотреть цирк одного зрителя.

Он разворачивается и уходит. Его шаги затихают на лестнице. Свет лампы колеблется, отбрасывая пляшущие тени на окровавленное лицо Ратмира.

Он криво усмехается, пытаясь сохранить остатки бравады, но тут же кривится от боли. И во мне, вечной дуре, которая жалеет даже своих мучителей, поднимается знакомая волна: желание кинуться, протереть платком ему лицо, заплакать. Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы удержаться на месте.

— Я хочу жить, сестрёнка, — шипит он, голос хриплый, с бульканьем крови. Он сплёвывает алую слюну на пол. — Так что будь умницей. Не глупи. Веди себя с ним как мышь. Тихая, серенькая, незаметная. Тогда… может, и овцы будут целы, и волки сыты.

Его слова, полные трусливого, животного смысла выживания, обрывают последние ниточки чего-то родственного во мне. Мы не союзники. Мы сообщники по несчастью, и он, как загнанный крысёнок, готов загнать в ловушку и меня, лишь бы самому выжить лишний день. А я стою посреди этого холодного подвала, сжатая между молотом ледяной воли Эрена и наковальней трусости и жестокости Ратмира. И понимаю, что мой единственный выход — притвориться той самой мышью. Пока не отрастут когти.

Меня привозят в дом. Контраст оглушает. После сырого мрака подвала и вида синяков брата— здесь свет, тепло и тишина. Не просто обжито — все выставлено напоказ. Каждая деталь кричит о деньгах и безвкусном, подавляющем внимании: тяжёлые портьеры, глянцевый паркет, холодный блеск хрусталя в люстрах. Это не уют. Это демонстрация. Музей, где экспонат теперь я.

Встречает меня женщина. Не пожилая, но какая-то стёртая, будто её собственная личность растворилась в этих стенах. На голове тёмный платок, завязанный без единой складки. Она не здоровается. Не смотрит в глаза. Просто ждёт, пока я скину грязные кроссовки на мраморной плитке прихожей, и ведёт меня наверх по лестнице. Её шаги беззвучны, мои гулко отдаются, нарушая мёртвую гармонию этого места.

Она открывает дверь, отступает в сторону и растворяется в коридоре, не сказав ни слова. Оставляет меня в комнате.

Первая мысль — проверка границ. Я медленно поворачиваюсь, осматриваюсь. Просторно. Светло. Бежевые стены, позолота на рамах картин. Всё слишком идеально, как в гостиничном номере люкс-категории, который никогда не был чьим-то домом. Моя собственная ванная комната сверкает чистотой. Полотенца сложены пирамидкой. Мыло в футляре.

Тюрьма. Симпатичная, стерильная, дорогая. Но тюрьма. Я это чувствую кожей.

Подхожу к окну. Вид действительно милый: ухоженный сад, подстриженные кусты, скамейка. И высоченный забор, увитый плющом, но от этого не менее глухой. За ним только верхушки чужих деревьев. Ни улицы, ни соседей, ни звуков жизни. Красивая картинка в рамке, за которой нет мира.

Вздыхаю. Звук странно громкий в этой тишине. Возможно, в этом доме мне придется жить с ним. Эта мысль заставляет сердце сжаться. Но, осматривая комнату, я не нахожу ни намёка на мужчину. Ни одного галстука, пары ботинок, запаха сигарет или парфюма. У него, должно быть, своя комната. Где-то в другом крыле. Отдельно.

Облегчение, которое накатывает, такое острое, что от него слабеют колени. У меня будет угол. Крепость. Пусть и с этими стенами и замком с обратной стороны двери. Достаточно того, что наши пути будут пересекаться в общих пространствах этого мавзолея. Я смогу здесь отсиживаться, переживать свои эмоции.

Но облегчение тут же сменяется леденящей догадкой. Он всё продумал. Даже это. Даже мою потребность в укрытии. Он дал мне клетку, в которую мне самой захочется забиться. И эта мысль, что даже моё желание спрятаться было предугадано и включено в его расчёт — страшнее любого крика или угрозы в подвале. Здесь тихо. И от этой тишины, пронизанной его волей, хочется кричать.

Гоню от себя дурные мысли. Насильно запихиваю их в темный угол сознания и придавливаю тяжёлым камнем усталости. Иду в ванную. Движения механические, как у заведённой куклы.

Снимаю одежду. Джинсы, футболка, ветровка — всё пахнет страхом, пылью дороги и потом паники. Скидываю их в кучу на кафельный пол, будто сбрасываю с себя шкуру той Амины, что бежала. Она мне больше не нужна. Та Амина проиграла.

Встаю под воду. Включаю почти кипяток. Первые струи обжигают кожу, заставляя вздрогнуть, но я не убавляю температуру. Нужно чувствовать боль, другую, чистую боль, чтобы заглушить ту, что сидит глубоко внутри. Горячие потоки смывают грязь с кожи, но не могут пробиться сквозь онемение. Я выдавливаю шампунь из безликого флакона — здесь всё безликое, ненужное, чужое. Пена густая, белая, без запаха. Она заливает глаза, уши, нос. На мгновение мир исчезает, остаётся только шипение воды и эта слепая, мыльная пустота. Потом гель для душа. Я тру кожу мочалкой до красноты, до лёгкой боли, пытаясь стереть с себя память о прикосновениях, о взглядах, о хрипе брата в подвале.

Выйдя из душа, я стою в облаке пара. Воздух влажный, тяжёлый, им трудно дышать. Заворачиваюсь в огромное, до пят, белое полотенце. Оно впитывает воду, становясь неподъёмным саваном. Подхожу к зеркалу, затянутому пеленой конденсата. Провожу ладонью по стеклу, очищая овал. И встречаю взгляд.

На меня смотрит незнакомая девушка. Её глаза слишком большие, цвета тёмного мёда, карамели, наполненные испугом. В них нет мысли. Нет страха, который был ещё час назад. Нет даже отчаяния. Только плоская, зеркальная пустота. Я смотрю в них и не нахожу там себя. Каштановые волосы, тёмные от воды, липкими прядями обрамляют это чужое лицо. Кожа бледная, почти прозрачная, будто её только что вылепили и забыли добавить жизни.

Я выгорела. Из меня вытряхнули все эмоции, как пепел из пепельницы. Осталась только оболочка, которая дышит, моргает и понимает, что ей нужно спать. Не для отдыха. Для перезагрузки. Чтобы эта оболочка могла снова начать притворяться человеком, думать, анализировать новые правила игры в этой золотой клетке.

Но даже в этой пустоте, в глубине этих карамельных глаз, прячется крошечная, неистребимая искра. Не надежды. Нет. Наблюдения. Она фиксирует бледность, усталость, отчуждённость. Она уже начинает работу. Та Амина, что бежала, возможно, умерла. Но та, что осталась смотреть из зеркала... она ещё не решила, кем ей быть.