Чтение онлайн

На улице я медленно направляюсь к машинам, чувствую, как горячий воздух за спиной шевелится. Ко мне не прикасаются, но движением руки направляют, куда идти. Иду к средней машине. Он открывает дверь. Сердце на секунду замирает в диком, иррациональном страхе, а потом я испытываю облегчение: на заднем сиденье пусто. Ни Эрена, ни Ратмира.

Видимо, мое наказание отложено на некоторое время. Может это сделано специально, чтобы я себя накрутила до предела, а может у Эрена дела, ведь он в городе не последний человек, наверняка запланированы встречи, звонки, мероприятия, которые важнее, чем я и мой побег. Еще я понимаю, что за побег меня ждет расплата. Вряд ли «жених» и брат погладят при встрече по головке. Будет холодная ярость одного и трусливая злоба другого. И я, зажатая между ними.

В машине прохладно. Кто-то даже позаботился о воде. Бутылка стоит в подстаканнике, конденсат стекает по стеклу ровными дорожками. От страха и напряжения в горле дерет, как после долгого крика. Я осторожно смачиваю губы. Вода ледяная, почти безвкусная. Делаю глоток. И тут же ловлю себя на мысли: а это точно просто вода? Всё в этой ситуации кажется продуманным до мелочей, и каждая мелочь — часть ловушки. Но жажда сильнее подозрений. Я пью, чувствуя, как холод растекается по животу, не принося облегчения.

Едем, кажется, недолго. Время растягивается и сжимается одновременно. Я не успеваю ни устать, ни успокоиться, только дрожу мелкой дрожью и впиваюсь взглядом в темные тонированные стекла, за которыми мелькают незнакомые улицы.

Кортеж останавливается плавно, без рывка. Тишина, которая наваливается после глушения двигателей, оглушает. Я смотрю на затылки водителя и охранника. Они не двигаются, будто выключены. Но дверь с моей стороны открывается.

Стоит новый мужчина в безупречном черном костюме. Он не хватает меня. Он просто кивает в сторону большого, темного здания. Его молчание страшнее любых угроз.

Я выхожу. Ноги подкашиваются. Воздух пахнет сыростью, пылью. Оглядываюсь. Ни соседних домов, ни звуков, ни голосов со стороны. Только заросший бурьяном пустырь, высокий забор и этот огромный, будто выросший из-под земли дом. Он кажется достроенным, но будто мертв, тут никто не живет.

Меня ведут к парадной двери. Заходим. Внутри пахнет бетонной пылью, штукатуркой и холодом. Ни мебели. Ни света. Ничего. Только эхо шагов, отражающееся от голых стен. Страх из нервной дрожи превращается в тяжелый, свинцовый ком в животе.

И тут мой провожатый поворачивает не вглубь этого пустого зала, а к узкой, неприметной двери в стене. Она ведет к лестнице, которая уходит вниз.

В подвал.

У меня перехватывает дыхание. Во всех фильмах, во всех страшных историях.… В подвалах исчезают. В подвалах оставляют умирать. В подвалах творят то, о чем потом никто не узнает. Инстинкт кричит: «Беги!». Ноги наливаются бетоном, но делают шаг вперед.

Спуск кажется бесконечным. Десять, двадцать ступеней — я считаю их, как последние удары сердца. Воздух становится густым, застоявшимся, пахнет сырой землей, известью и чем-то металлическим, едким — страхом, уже впитавшимся в стены.

Поднимаю глаза, и меня парализует.

Сцена, освещенная резким светом переносной лампы, кажется постановочной, сюрреалистичной. В центре, на простом металлическом стуле, сидит Ратмир. Но это не брат — это разбитая кукла. Лицо — месиво из синяков и ссадин, один глаз заплыл, губа разорвана. Он связан, и его тело обвисло в верёвках, будто у него нет костей. Он даже не смотрит на меня. Он просто дышит, и каждый вдох дается ему с хриплым стоном.

И рядом, в двух шагах, на таком же стуле, но с прямой, царственной осанкой, сидит Эрен. В идеально сидящем костюме, с безупречным узлом галстука. Он выглядит так, будто только что вышел из своего кабинета и на секунду заглянул в серверную комнату проверить работу оборудования. Его руки чисты. На ботинках нет пыли.

Контраст бьет по мозгам, как молотком. Животное и бог. Грязь и стерильность.

— А вот и наша беглянка, — раздается его голос.

Он звучит иронично, обманчиво-ласково, как у взрослого, дразнящего ребенка. Он даже улыбается. Уголки губ ползут вверх. И от этой улыбки у меня по спине мороз по коже, сковывая каждый мускул.

— Ну и как тебе утренняя прогулка? Весело было? — он продолжает тем же тоном, будто обсуждает пикник. Его глаза, холодные и блестящие в свете лампы, неотрывно следят за моей реакцией. Он ловит мой ужас, мой ступор, и в его взгляде читается удовлетворение ученого, наблюдающего верную реакцию подопытного.

А потом его голос меняется. Резко. Без предупреждения. Вся слащавая веселость испаряется, как будто её и не было. Остается только сталь. Холодная, отточенная, режущая сталь.

— Только стоило предупредить брата, на край меня, что вышла из дома… Никто бы не волновался.

Последние слова он произносит тихо, почти интимно, но каждый слог как удар. Это не вопрос. Это приговор. И он бьет не по Ратмиру. Он бьет по мне. По моей наивности, по моей попытке что-то решить. Я чувствую этот удар физически — щёки горят, в ушах звенит, ноги готовы подкоситься.

Я стою, зажатая между этими двумя полюсами ада: немым, окровавленным свидетельством его жестокости и ледяным, разумным источником этой жестокости. И понимаю, что это не наказание для Ратмира. Это — демонстрация. Для меня. Чтобы я наглядно, раз и навсегда усвоила: любое движение, любой шаг в сторону будет стоить боли. Не обязательно моей. Сначала — чужой. А это, как я с ужасом понимаю, глядя на искажённое лицо брата, в тысячу раз хуже. Ибо я не умею разделять чужую боль и свою боль.

— Простите… — выдавливаю я, опуская глаза. Слово застревает в горле, крошечное, жалкое, бесполезное. Оно тонет в густой тишине подвала.

— Простите? Серьёзно? — доносится его голос. В нём слышится не гнев, а искреннее, леденящее недоумение, как будто я произнесла что-то на непонятном языке. Потом раздается короткий, сухой смешок, звучащий громче любого крика.

Я слышу, как он встает. Шорох дорогой ткани. Медленные, размеренные шаги. Каждый его шаг отдаётся в бетонном полу и созвучно с биением моего сердца. Он приближается, и пространство вокруг меня сжимается, наполняясь его присутствием. Я чувствую не тепло, а ощущение абсолютного контроля, которое давит на плечи, заставляя сгорбиться еще больше. И запах. Резкий, дорогой парфюм с нотами кожи и чего-то горького. Он должен быть отвратителен, но мозг, запутанный страхом и адреналином, на секунду реагирует как на что-то невероятно притягательное, что вызывает еще большую ненависть к себе.

Его пальцы касаются моей кожи. Не ласково. Точено, безжалостно. Они впиваются в подбородок, грубо приподнимая моё лицо. Больно. Унизительно. Я вынуждена смотреть ему в глаза. В полумраке они кажутся совершенно чёрными, бездонными. В них нет злости. Только холодная, кристальная ясность.

— Еще раз сбежишь, — говорит он, и его голос низкий, ровный, будто зачитывает приговор по пунктам, — кто-то будет отвечать за твои поступки. Ясно? Поэтому прежде чем что-то сделать, не подумав, включи свои мозги. Подумай, кто может пострадать. Раз не понимаешь по-хорошему, будем по-плохому, Амина.