Чтение онлайн

Полотенце оставляю в ванной, тяжёлое и влажное, как сброшенная кожа. Сама кутаюсь в халат — чужой, слишком большой, пахнущий чужим стиральным порошком. Залезаю под одеяло. Тяжесть век невыносима. Только прикрываю глаза, и меня накрывает волной не сна, а полного, беспамятного отключения. Без снов, без мыслей, просто провал в тёмную, плотную вату небытия. Я слишком вымотана. А сильной нужно быть всегда. Иначе с человеком, который видит в тебе насекомое, можно не жить — можно только медленно сходить с ума, и я чувствую, как нервы натянуты до предела.

Просыпаюсь от ощущения. Резкого, животного. В комнате кто-то есть. Я не открываю глаза. Веки будто свинцовые, но внутри всё замирает, обостряется. Прислушиваюсь сквозь стук собственного сердца. Тишина. И в ней чужой ритм. Ровный, размеренный звук. Дыхание. Не моё. Кто-то дышит здесь, рядом. Я сжимаю кулаки под одеялом, ногти впиваются в ладони. Сама начинаю дышать нарочито медленно и глубоко, подстраиваясь под этот чужой ритм, пытаясь слиться с ним, стать невидимой.

— Можешь не притворяться, что спишь.

Голос. Спокойный, ровный, без интонации. Он режет тишину, как лезвие. Мои глаза сами распахиваются.

Эрен сидит в кресле напротив кровати. Пиджак брошен на спинку. Он в белой рубашке, рукава закатаны. Закинул ногу на ногу, в руках у него папка. Он читает. Указательный палец медленно водит по виску, будто обдумывая строки. Он выглядит так, словно сидит в своём кабинете в два часа ночи, а не в спальне спящей девушки.

— Что вы тут делаете? — хриплым шепотом спрашиваю, будто я и правда только что проснулась. Я машинально поправляю халат, затягиваю пояс, хотя ткань и так прикрывает меня с головы до пят. Защитный жест.

Эрен поднимает на меня глаза. В них нет ни любопытства, ни злорадства, ни страсти. Пустота. Больше наблюдение. Он усмехается одним уголком рта. Это не улыбка. Это реакция на мою наивность.

— Сижу.

Его ответ, такой простой, такой очевидный, сбивает меня с толку. Он вышибает почву из-под ног. Я ждала угрозы, объяснений, приказа. А он просто... сидит. Нарушает все возможные границы с убийственной простотой.

Во мне поднимается странная, муторная волна. Неприязнь. Страх. И что-то ещё... смущение? Нет, не то. Ощущение, что я экспонат под стеклом, а он учёный, который фиксирует мою реакцию на стресс. Это унизительно до дрожи. Я поджимаю губы, скрещиваю руки на груди в ещё более плотный барьер и отползаю к изголовью, к самой стене. Я создаю дистанцию в сантиметрах там, где он уже уничтожил её своим присутствием.

Моя паника его забавляет. Он это не скрывает. Лёгкая искорка — не тепла, а интереса мелькает в его пустых глазах. Он откладывает папку в сторону. Медленно, не спеша, опускает ногу. И затем подаётся вперёд, в мою сторону. Он не встаёт. Он просто наклоняется, сокращая и без того крошечное пространство между креслом и кроватью. Его движение плавное, неугрожающее и от этого в тысячу раз более пугающее.

Он не говорит ни слова. Он просто смотрит. И ждёт. Чего? Моей истерики? Слёз? Мольбы? Он изучает материал. А я чувствую, как под его взглядом я перестаю быть человеком. Я становлюсь проблемой, которую нужно решить. Обстоятельством, которое нужно взять под контроль. И самое страшное, что я чувствую, как где-то в глубине, под страхом и неприязнью, шевелится трепетное, гадливое любопытство к тому, что же он сделает дальше. И от этой мысли мне хочется выть.

— Ты ела? — его вопрос нарушает тишину комнаты, звуча одновременно абсурдно и зловеще. Он смотрит на меня, и в его взгляде я читаю не заботу, а оценку моего состояния. — Выглядишь изможденной.

— Нет, не ела, — отвечаю коротко, сжимая край одеяла. Про то, что причина моего вида сидит в метре от меня, молчу. Это и так очевидно.

— Тогда пойдем вниз, что-нибудь приготовим.

Он поднимается, и его тело — большое, заполняющее пространство — потягивается с тихим хрустом позвонков. Звук обыденный, человеческий, но от этого он кажется ещё более чужим. Он бросает на меня прищуренный, изучающий взгляд.

— Готовить умеешь?

Вопрос не про еду. Он про полезность. Про то, выполняю ли я минимальные требования для того, чтобы считаться хоть сколько-нибудь стоящим приобретением. Я молча киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Мы идём вниз по лестнице. Он впереди, его шаги уверенные. Я сзади, в чужом халате, босая, чувствующая холод мрамора ступеней сквозь тонкую ткань. На кухне пахнет чистотой и безлюдьем. Всё блестит, будто ею никогда не пользовались.

— Располагайся, — говорит он, откидываясь на барный стул у острова. Он садится не как гость, а как надзиратель, наблюдатель. Его взгляд пригвождает меня к месту у холодильника. — Покажи, что умеешь.

Открываю холодильник. Он забит продуктами — свежими, дорогими, упакованными. Это не запасы на неделю. Это декорации, демонстрация сытой жизни. Закупленные специально к моему прибытию. От этой мысли по спине бегут мурашки.

Я беру яйца, помидоры, зелень. Действую на автомате, но каждое мое движение, молча контролируют. Разбиваю яйца в миску, звук кажется невероятно громким. Режу помидор и чувствую, как его взгляд следит за каждым движением ножа, оценивая точность, аккуратность, потенциальную угрозу.

Запах жареного масла и яичницы поднимается в воздух. И тут меня накрывает. Слабость от голода, смешанная с адреналиновым похмельем. В глазах темнеет, ноги становятся ватными. Я хватаюсь за столешницу, чтобы не упасть. Это не драма. Это физиология. Тело требует топлива, а психика на грани. Со стороны доносится его голос, ровный, без тени участия:

— Не падай. Еда почти готова.

Я делаю глубокий вдох, заставляю себя двигаться. Накладываю яичницу на две тарелки. Простую, даже примитивную. Ставлю одну перед ним, другую — напротив. Сажусь. Но не ем. Жду.

Он не спеша пробует. Его лицо не выражает ничего. Он просто жуёт, глядя на меня поверх тарелки. Этот взгляд напоминает сканер. Он проверяет не вкус еды. Он проверяет меня. На стрессоустойчивость. На покорность. На способность функционировать под давлением.

Я подношу вилку ко рту. Еда кажется безвкусной, комковатой. Я глотаю, потому что надо. Потому что это приказ, замаскированный под бытовую сцену. И с каждым куском я чувствую, как невидимые щупальца его контроля проникают всё глубже. Он уже не просто хозяин моего тела и судьбы. Он владеет мной с ног до головы во всех сферах. И от этой простой, домашней сцены становится так страшно, что хочется разбить тарелку об его каменное, бесстрастное лицо.

— Завтра в девять поедем к невестке.

Его голос ровный и безразличный, как объявление по громкой связи. Он не спрашивает. Он ставит меня перед фактом. Отодвигает пустую тарелку — аккуратно, без звука. Потом встаёт, подходит к холодильнику, достаёт оттуда бутылку с тёмной жидкостью. И уходит. Просто поворачивается и уходит, как будто только что отдал распоряжение служанке.

Моя рука сжимает вилку так, что тонкий металл впивается в ладонь, оставляя на коже красные, болезненные полосы. Кровь стучит в висках яростным, глухим молотом. Перед глазами всплывает картинка, яркая, как вспышка: я вскакиваю. Один прыжок. И я вонзаю эти четыре острых зубца ему в шею, в то место под челюстью, где пульсирует сонная артерия. Я чувствую, как сталь разрывает кожу, мышечную ткань, как хрящ трахеи хрустит под давлением. Я вижу, как его бесстрастные глаза впервые наполняются не удивлением даже, а непониманием системы, давшей сбой. А потом — пустота.