Чтение онлайн

– Ладно, - загорелась она вдруг каким-то новым интересом, - рассказывай тогда сначала, как ты хочешь маму. Это-то ты сможешь выразить. Только чур - как на духу. Хорошо?

– Хорошо, постараюсь… Понимаешь, это не всегда одинаково бывает. Особенно начало.

– Давай все начала, какие вспомнишь.

– Ну, тогда во-первых, - это по жизни сейчас чаще всего, - когда мы вместе ложимся спать. От нее почти всегда очень приятный запах - на меня он действует, как звоночек на песиков Павлова. Груди сильно заводят - как они выпирают и качаются под ночнушкой. А если голенькие, так вообще. Кожа, когда дотронусь. В любом месте. Но особенно - грудь и шея. И, конечно, если дотронусь рукой между ног. Вот. Это чаще всего главное из того, что действует на меня даже тогда, когда она сама еще не хочет. Нет, еще есть главное - ее движения или, точнее - поведение тела. Как она укладывает или встряхивает волосы, поправляет ночнушку, как ложится, - она всегда что-нибудь подправляет у меня, то подушку слегка, то простыню, то волосы, то на теле что-нибудь как бы лишнее найдет и смахнет пальцами, и все это так осторожно, чтобы я как бы и не заметил. И обязательно улыбнется. Она так вообще всегда делает. А когда еще и сама уже хочет, тут вообще, столько всякого дополнительного появляется, не перескажешь. Я это сразу угадываю, как бы она ни маскировалась. Для меня ее желание - самый сильный возбудитель. Особенно замаскированное.

– Теперь другие начала. Когда не перед сном. А потом о своем вожделении расскажешь.

– Ну, часто все то же самое, но не перед сном и не в постели.

– А еще?

– Иногда просто случайное воспоминание обо всем таком. Даже вне ее присутствия. Но при вспоминаниях чаще все-таки тут же всплывают какие-то детали самого… соития. Это еще сильнее действует.

– А еще?

– Еще когда… на нее смотрят мужчины. Знаешь, таким взглядом, особенным. Завожусь тогда с пол-оборота.

– Встает?

– Сейчас получишь по носу за такие слова, - шутливо покачал пальцем.
– Нет. Не обязательно. Просто целый день потом перед глазами эти взгляды, а вечером я ее так отрабатываю, что она аж визжит.

Фу ты, ну ты, что он такое несет? Отрабатываю. Чертова Флора.

– Это от ревности. А еще?

– И по-другому бывает. Когда сам замечу какую-нибудь очень привлекательную незнакомку. На улице, или еще где-нибудь. Именно незнакомку.

– Да?
– удивилась она.
– А хочешь все равно маму?

– Тебе это странно?

– Конечно. А незнакомку, что, не хочешь?

Он задумался.

– Может, и незнакомку как-то. Но все равно мысли возвращаются к маме.

– Хорошо. Примерно ясно, - заключила она.
– Теперь о вожделении. Тоже с начала.

– Ну, сначала появляется… такое шевеление вот здесь, где диафрагма. Как будто она как бы сама приподнимается. Вне зависимости от дыхания. Но и с дыханием тоже что-то связано, здесь, выше, возле ключиц. А уже потом ниже все идет, по животу, туда, в глубину, к самому крестцу. Только потом все к мошонке приходит.

Он снова задумался, но она не стала его торопить, только выставила к нему личико во внимательном ожидании.

– Нет, знаешь, я забыл о самом главном. Воображение. Оно само собой возникает. Это, собственно, не столько сознательное, сколько бессознательное воображение, то есть, наверное и не воображение, а такое состояние тела, которое… близко к тому, что бывает, когда уже соединяешься… Как бы внутри проигрывается заранее то, что должно произойти на самом деле… не столько в осознаваемом воображении, сколько во всем теле, как непосредственное переживание. Ну, и сознательное тоже. Присоединяется или с самого начала приходит. Или не поймешь, что раньше… Наверное, по-разному - когда как.

Она села, поудобнее пристроилась к подушке, поджав к груди обтянутые ночнушкой коленки, обняв их руками и уткнувшись в них подбородком. И молча так сидела, вникая в его слова.

– Знаешь, я как-то однажды попробовал сознательно вызвать в себе такое чувство к одной женщине. Очень симпатичной и очень, как говорится, сексапильной. И она мне, в общем, нравилась. Так вот. Она сидела прямо напротив меня, на диване. Я трусы ее нечаянно увидел, - между коленками промелькнули. Ну, и стал представлять, какая она под одеждой, воображать, как она раздевается, и как я ее раздеваю, и как трогаю за все ее части, ну и как все остальное делаю…

– И что?

– И ничего. Ну, почти ничего. Так, какие-то мимолетные, тут же ускользающие ощущения. А через несколько минут и забыл вовсе о ней.

– Воображение телом… - задумчиво произнесла она после полуминутного молчания.
– Значит, телом, а не сознанием?

– Ну, видимо, так.

– А меня?

– Тебя? С тобой все иначе. Я до того случая вообще тебя никак так не воображал, - ты же моя дочка, мне ничего такого и не могло вообразиться, - ни в сознании, ни в теле. А теперь… конечно, воображаю. И сознанием, и телом. Только совсем иначе. Если это и вожделение, то совсем другого рода…

– Среднего, да?
– хихикнула она в коленки.

– Нет. Не знаю. Хотя… может и среднего, - тоже улыбнулся он ее неожиданной реплике, вдруг показавшейся ему весьма многозначительной.

– Ой, я перебила. Давай, дальше.

– Если вдруг находит на меня, и я подумаю так о тебе, то это… это как запретный восторг… проникающий все тело и часть сознания… он идет из самой нижней глубины и всегда снизу вверх, никогда не наоборот. И как бы поднимает все тело… так высоко, что дух перехватывает от страха, - кажется, что такой высоты в нормальной природе не бывает… выше собственной собственности… выше всего себя в ощущении того, что ты - это я и есть, воплощенный еще и женщиной… во времени мира, - не в моем личном, а именно во времени мира… чтобы увидеть или узнать что-то там, впереди, за пределами собственной жизни и смерти.

Он замолчал, не умея продолжить, - не знал слов, какими мог бы выразить то, чего еще не сказал.

– А воображение предстоящего процесса?

– Это воображение чего-то другого, что знает только мое тело, и что совсем не знакомо моим мыслям и моему сознанию, но незнакомо так, что вызывает в нем не желание узнать неведомое, а наоборот, страх оказаться осведомленным…

– И ты выбрал страх?

– У меня не было другого выхода, доченька.

– А часто на тебя… находит?

– Нет. Не успею подумать, как во мне просыпается какой-то далекий родственник, - кто-то из моих предков, - не умеющий ни говорить, ни слушать, но ясно дающий понять, что ты запрещенная, что если я это стану делать, то могу узнать какую-то страшную тайну, которую людям не положено знать.

Она удивленно подняла не него глаза, будто осененная какой-то догадкой, потянулась к нему, приложилась грудью к его груди, и тихим, таинственным шепотом спросила:

– Может, это они там как раз об этом и разговаривают?

– Да. Может быть.

– А с мамой?

– У нас с мамой такого никогда раньше не было. Только вот совсем недавно… что-то подобное случилось. Один раз. Я еще не понял - что. Но это не так было, совсем по-другому.

– Как это?
– удивилась она.
– Совсем не разговариваете? А что же вы там делаете?

Он с не меньшим удивлением уставился на нее, будто соображая, что же они с мамой там на самом деле делают.

– Не знаю… Наслаждаемся прикосновениями…

– И все?

– Нет, наверное. Что-то еще. Не знаю, правда.

Она вдруг резко сменила тему:

– Слышишь, пап, а мама с Сережкой не того?.. Ну… как я с тобой.

– Нет.

– А она тебя не обманывает?

– Ну что ты, конечно не обманывает. С чего ты это взяла?

– Ни с чего. Просто.

– Вот ты и обманываешь.