Чтение онлайн

– Люди расходятся, мы поедем уже скоро, - сказал он.
– Давай, сынок, поздравь ещё раз именинника... допивай чай, Луиза; а хочешь, я кекс тебе принесу?
– Нет, может быть, у него и нормальное настроение; и почему бы нет, он же вчера так радовался...

– Да не стоит, на работе Люси тортиками шоколадными угощала - у неё десятилетие свадьбы... Я не устояла, взяла два...
– И как же сладостно говорить о таких вещах!..

Они поехали к дедушке с бабушкой - за Жюстин; девочка уже сделала уроки и смотрела телевизор - вернее, слушала музыкальный канал... она уже любит эти песни с женским надломом: "... Он говорит про любовь, как говорят про машины!.." Но не возражала, когда дедушка собрался, глянув на часы, переключить на новости... Они сидели за столом, пили чай, и перед ними мелькали кадры международной хроники. Вот опять, очередной раз, про террористов, выслеженных и пристреленных где-то, - и про то, что звучат голоса правозащитников, усматривающих в этом незаконно-негуманное деяние... А Андре - только что думавший вроде о чём-то другом, - оказалось, уловил последние фразы. И сказал - резко, убеждённо: "Правильно сделали!.. Если закон велит заботиться о врагах, а не защищать близких, которым они угрожают, - тем хуже для закона, каким бы он там ни был международным". Луиза понимала - трудно ему удерживаться от таких высказываний... но эти его слова усиливают у родителей впечатление, что он "не совсем такой", как был раньше... И в самом деле, Винсен-старший внимательно посмотрел на него... затем - явно вызывая на следующую реплику, чтобы лучше почувствовать настроение сына, - "предостерёг": "Ты в разговорах с чужими, особенно на разных мероприятиях, старайся не афишировать свои разногласия с мировой общественностью, политкорректностью и прочими..." Он замялся на секунду... "Фетишами, - подхватил сын, - никчёмными и... злыми, потому что... знаешь ли, папа, общественность - мировая или любая иная, - пусть уж лучше осуждает, чем оплакивает..." И опять - пристальный, отчасти обеспокоенный взгляд отца; но мама разрядила обстановку, попросив маленького Пьера рассказать, что было на дне рождения...

И всё же хорошо, думалось Луизе, что родители видят его сейчас оживлённым, не погружающимся то и дело в мысли и образы, о которых он не может рассказать им... А почему Жюстин сидит задумчивая и даже не раздражается на бабушку, что та несколько навязчиво уговаривает её ещё покушать? "Да не надо" - тихо ответила, вздохнула... ... встала из-за стола, уединилась у окна, смотрит, кажется, на перекрёсток, где, повинуясь светофорам, то один, то другой поток машин останавливается и уступает дорогу... Подойти к ней? Нет, не надо... может быть, у неё свои видения... может быть, светлые - тогда жаль спугнуть... У неё скоро кончится детство, да и сейчас она уже совсем не по-детски иногда высказывается... доченька, не надо спешить во взрослость, она тебя дождётся; пока можно, смотри мультики, клади рядом, укладывая спать, мягких зайчиков...

Опять нахлынул тот образ вокзала, телефона-автомата, вздымаемого плаща... И опять Пьер вывел её из этой грёзы: "Мама, это правда, что я здесь на ночь завтра остаюсь?" "Да, хороший мой, - ответила она, - мы же завтра едем на спектакль, он поздно закончится..."

Потом - минут тридцать пять езды по улицам, по шоссе... Малыш заснул в машине - десятый час; Жюстин рассказала, что на начавшиеся каникулы не задали обязательных уроков, но желающим предложено написать сочинение на тему "Почему важна терпимость к живущим, мыслящим и чувствующим иначе?" - и вопрос заинтересовал её, ей хотелось бы высказаться. И отец, полуобернувшись, спросил: "А у вас уже было что-то об этом?" "Нет, - сказала Жюстин, - тема должна начаться после каникул; если кто-то напишет, - будем обсуждать в классе... Вы поможете мне, если я за это возьмусь?.." Он глянул на дочку, не оборачиваясь, в зеркальце... как день назад, подумала Жюстин, как день назад, когда он тревожно смотрел, ожидая её слов о герое американского фильма, о Роберте Белом Ястребе, не уничтожившем четверых, двое из которых потом убили его жену и сына... "Мы, конечно, поможем, - отозвался он секунд через пять, - но вспомни, как ты писала недавно о том, будет ли встреча с чужим разумом... Так вот, и теперь тоже - не стоит ни в интернете, ни у нас искать идеи: у тебя должны быть свои. А мы на них откликнемся, и именно это поможет тебе... скажем так - вырастить их. Не заменить нашими, а именно вырастить собственные... саженцы... те, что в твоей душе..." Девочка после длительного и серьёзного молчания - она, казалось, взвешивает, сказать нечто важное или нет, - решилась и произнесла: "Я так и знала, что ты это ответишь, папа; ты то и дело теперь, как будто в своей лаборатории, опыты ставишь - что я скажу... и интересно, почему это... и только ли со мной..." Винсен заметно вздрогнул от этих слов, переглянулся с Луизой... "Жюстин, я... это не опыты ни в коем случае... просто ты очень повзрослела, ты научилась мыслить самостоятельно, критически и творчески, и мне... нам... важно, чтобы ты обрела уверенность в этом своём умении". Да, подумала Луиза, в тот раз, когда она писала ту работу насчёт "инопланетян", Андре именно по этой причине посоветовал ей строить сочинение на своих личных идеях, а не на "материалах": пусть мыслит независимо... К тому же она и в самом деле повзрослела, а он, Андре... он стал, кажется, более "зрелым" после ТОЙ ночи, после того, что ему пришлось совершить; он менее, чем раньше, склонен высказываться, чтобы "показать себя" и несколько инфантильно самоутвердиться... Но вчера... вчера, в машине, когда они ехали домой - он же рассказывал об этом, - она верно почувствовала... да, когда она с девочками обсуждала тот сериал, он, ища её поддержки, тревожно "выжидал-проверял" - что скажет любимая дочка... И Жюстин, такая же тревожная и очень чуткая, "поймала нужную волну"...

Сейчас девочка отчасти поверила отцу, но её всё не отпускало много раз передуманное - то, о чём и в истекшую ночь мыслилось ей: что-то происходит с ними обоими, столь родными, любящими, любимыми... Луиза, уловив её состояние, перевела разговор: "Ты, я видела, мушкетёров взяла читать?.." И это оказалось очень удачным ходом: вплоть до конца поездки они втроём увлечённо обсуждали, насколько приукрашены дуэльные обычаи в изображении Дюма...

А потом, когда подъехали к дому, прежде чем родители разбудили заснувшего Пьера, Жюстин вдруг сказала, дотронувшись до них обоих: "Я вас очень люблю... я хочу, чтобы у нас было спокойно и радостно..." - и смутилась от своих слов, как будто они означали признание - что-то в семье не так... "Мы тоже хотим, Жюстин, чтобы так было, - ответил папа, - поверь, у нас очень хорошая семья, доченька, потому что всё... всё зависящее от нас для того, чтобы дать друг другу спокойствие и радость, мы делаем..." Он сказал самое верное и бережное из всего, что можно было сказать, - подумала Луиза, - и хорошо, что не добавил больше ничего, ибо подразумевалось - мы не всё можем; и незачем говорить одиннадцатилетней девочке то, что она и сама отлично понимает... Мальчик, разбуженный ими, не капризничал, быстро вылез из машины; дома с ним было проще, чем обычно, он, не споря и не торгуясь, умыл лицо и руки, почистил зубы, разделся... Луиза села почитать ему "Белоснежку"... Что-то тревожно-нежное растеклось между ними четырьмя и объяло их, - так ощущала Жюстин. Она улеглась и думала, что долго не сможет заснуть, но её неожиданно быстро объял сон, в котором она увидела себя на некоем кораблике, небольшом, хрупком, парусном; он то и дело покачивался, но плыл, и она знала - есть на нём люди, на которых можно безусловно положиться, они не дадут кораблику опрокинуться и утонуть... И близился некий берег, чуть затуманенный, незнакомый; но она верила - это не дикий и страшный край, здесь будут люди, будет город, будут книги и песни; и, может быть, она найдёт здесь кого-то нужного ей... Нет, это был не "страшный" сон, из которого хочешь выпутаться; она, проснувшись около часа ночи, даже отчасти пожалела, что он прервался; и ей хотелось вспомнить - с кем она плыла и кого искала?.. Но, вспоминая, Жюстин довольно быстро вновь заснула - без сновидений и на этот раз до утра.

А Андре уселся за компьютер, желая проверить электронную почту... Чтобы выйти на неё поскорее, открыл историю за истекающий день... И спросил Луизу - "Что это ты про Заратустру читала - про то, чтобы подтолкнуть падающего?.." Она, спохватившись, что не догадалась стереть регистрацию захода на тот сайт, хотела было сказать - слышала когда-то эту фразу, сегодня утром вспомнила, вот и посмотрела - благо было время... Но внезапно не захотелось ей таиться, лгать... она подошла к нему, обняла сзади, полушепнула - "Ты ложись, я сейчас приду, в кровати поговорим уже"... И через несколько минут, держа его руку под одеялом, рассказала всё про приезд Натали Симоне.

И про "Клэр", и про Бланшара, и про вытащенные из шкафов прослушиватели, и про то, как дружелюбна и открыта была с нею эта женщина...

А он слушал это всё сначала довольно спокойно, а потом с нарастающим - Луиза чувствовала, - желанием броситься, словно в бой, в длинный и ожесточённый монолог. А потом промолвил - чуть сбивчиво, обрывисто, но вместе с тем и решительно: "Понимаешь, Луиза, я приемлю этот дар и эту кару. Я всё-таки стал другим, и осознаю это, и несу в себе... нечто такое, что, наверное, я не в силах передать даже тебе, чтобы ты разделила... Ты не слышала голоса этого, когда она меня убеждала, чтобы я... малыша нашего, которого сейчас на руках нёс, полуспящего... и девочку нашу, которая сейчас нам сказала - я вас люблю... и тебя, Луиза, чья рука моей касается... убеждала, чтобы я вас - подставил под... я это и назвать боюсь... ты этого голоса не слышала, ты ненависти этой не испытала... А я - слышал и испытал, и... и - стоило испытать; и рассказанное тобой не остановило бы меня, Луиза, пусть бы я и тогда это знал!.. И я всё-таки, наверное, вопреки тому, что мне казалось месяц-полтора назад, сумел окаменеть, стать камнем, и - не жалею! И мне очень близок тот офицер или кто бы уж он там ни был, в том поезде, в котором прабабушка этой Натали ехала... Да и ты ведь сказала: ему, защитившему всех, - крест памяти; и лучше этот крест, чем крест того, кто... не посмел "окаменеть" - и НЕ СПАС... Я вас всех очень и очень люблю... но тем, кем был раньше, уже никогда не буду; и помнишь, в тот уютный вечер, после разговора с комиссаром, я сказал тебе - мне нет дороги назад!.. И вам - тем, кто со мной, - тоже... Тебе и Жюстин по крайней мере... Пьер ещё маленький, а она уже допытывается, и осознаёт, и не оберечь нам её от этого: она ощущает - мы не совсем те, что были... Нет нам дороги назад, Луиза, мы должны наконец понять это и принять!.. Давай уж я сигарету в постели... слушай, если ещё что-то подобное узнаешь, - не пытайся скрывать от меня... незачем! Я - камень; и я от такого, поверь уж мне, не разобьюсь!.."

Он замолк, захваченный вдруг цепью образов и ассоциаций, опоясавшей его подобно тому как Жюстин, когда была маленькой, раскручивала вокруг себя скакалку и обматывалась ею... Потом заговорил - медленно, осторожно, обдумывая каждое слово: "Надо же, что вымолвилось... я - камень!.. Помнишь, Луиза, кому это было сказано? Апостол, подъявший меч... и трижды отрёкшийся... тот, чьим именем мы назвали нашего сына... тот, именем чьего брата когда-то назвали меня..."

– Нет, я могу разделить то, о чём ты говоришь, - спустя несколько мгновений сказала Луиза.
– Я не слышала этого голоса по телефону, но... знаешь, сейчас я поняла... я, наверное, тоже смогла "окаменеть" в ту ночь, когда ждала тебя... не это ли дало мне силы ждать и не звонить никуда?.. Быть подругой, быть женою подъявшего меч - даже не зная ещё об этом... а отрекаться нам с тобой не от чего... Я тоже стала другою... И мы ведь уже говорили об этом - помнишь, однажды вечером... о подъемлющих меч, и о том, что мы... что мы - вкусили ещё один плод познания... выпали из гнезда... мы - и, боюсь, отчасти и доченька наша тоже... она и вправду намного больше чувствует происходящее с нами, чем нам хотелось бы...

– Мы отплыли, - он сильно сжал её руку, - от некоего берега, к которому нет нам возврата. От берега, пребывая на котором мы могли считать, что страшное и грозное - не для нас, не про нас... и что если нечто подобное произойдёт, то, конечно же, не с нами... Не с нами, а где-то в диких странах, далеко... там люди могут погибать ни за что ни про что... а мы - мы защищены, наш мир надёжен и уютен. Я помню эти свои... мысленные конвульсии... в ТОТ вечер, на балконе, когда я только-только прослушал... подслушал ИХ разговор... нет, впрочем, именно об этом мне подумалось, когда я писал тебе письмо... Нас навсегда унесло от берега, находясь на котором мы могли считать себя "гуманными", содрогаться при мысли о насилии, думать, что настоящее, чёрное зло - далеко, где-то... Нет, оно - здесь, оно хищно, саблезубо оскалилось тогда именно на нас!.. И я ведь рассказывал тебе... рассказывал, что подумал тогда о Харибде и Сцилле!.. О пути меж ними!..

– Но мы выплывем, доплывём, спасёмся... мы обязательно спасёмся, - шепнула она...

И нечего было добавить к этому. И снова, как в ТУ ночь, когда Луиза сделала ему, беспредельно уставшему, кофе со сгущёнкой, они искали уюта и покоя в недвижной сомкнутости. И она мягко нашептала им в эту ночь сон без сновидений...

И наутро всё та же тревожная нежность продолжала окутывать их. Пьер не залёживался, как бывало часто, а прилежно встал, чтобы собраться вовремя в садик - на продлёнку, во время каникул работающую с утра... Покушал свои обычные кукурузные хлопья и йогурт с шоколадно-ванильной присыпкой, не привередничал, когда мама дала ему персиковый сок вместо клубнично-бананового, который забыли купить... Собрал игрушки, которые возьмёт к дедушке с бабушкой, - именно родители Андре должны были забрать его с продлёнки... "Смотрите, - показал он, - я целый пакет машинок беру, я там автопарк построю и покажу вам, ладно?.. И можно я ещё шарики-марблы возьму? Мы в них в садике поиграем..." "Да взять-то возьми, - вздохнул отец, - только потеряешь ещё, плакать будешь..." "Не буду, - весело мотнул головой мальчик, - вы мне новые купите"... Ну конечно купим, подумала Луиза, мы тебе... вам... что только не покупаем... до чего хорошо, что хоть ты ещё остаёшься, малыш, в мире, куда не доносится - пока ещё не доносится, - пучинно-преисподний вой вселенского зла... Или и в твоих глазах уже некая печаль поселилась - ты так послушен сейчас, стараешься, чтобы нам было легко и приятно... как будто перед расставанием... да мы же завтра тебя опять домой привезём, и у дедушки с бабушкой - это ведь тоже дома... Вышла в ночной рубашке ещё заспанная Жюстин - проводить их. Маме в первую смену, она вернётся к половине третьего, папа к пяти... ну что ж, девочка уже отлично управляется и с тостером, и с микроволновкой, да и готовить несложные вещи научилась у мамы; а скучно разве будет ей дома с компьютером и "Тремя мушкетёрами"? А потом, а вечером, - с мамой и папой на мюзикл... Казалось, наступает хороший, радостный день; но что-то сжалось на мгновение в сердце, и внезапно ей припомнился тот кораблик из её сновидения... Почему так неспокойно, ведь и сон был вроде добрый... да, конечно, кораблик должен доплыть, и там будет не дикая первобытная темень, там приветная пристань, там светлый город... Но девочка не ложилась вновь, пока родители с братиком не ушли... Обняла, долго махала им из окна... Вот они на стоянке, тоже машут ей... вот садятся в машину, мама поедет с папой до своей подвозки, потом папа оставит Пьера в садике - и в аптеку... А Жюстин взялась за "Три мушкетёра"... У неё нет ещё зрелой читательской выдержки, она пропускает некоторые "скучные" моменты; сейчас она уже на том месте, когда д"Артаньян проводил Бэкингема к королевскому дворцу; и он весел, полон надежд... Констанция шла под руку с другим, - что ж, так тогда было принято, - но этот другой, оказывается, не её возлюбленный. Нет, герцог любит королеву, а в сердце Констанции только он, юноша-гасконец. Он счастлив, как был счастлив папа, когда услышал мамин голос по телефону, голос, в котором звучало - мне нужен только ты, я верна и всегда буду верна... И д"Артаньян убедился: любимая верна ему... Правда, мама никогда никого не обманывала, а та женщина обманывает мужа... но этот муж... он там как будто "не в счёт"... и король - тоже... за них как-то "не обидно", когда читаешь любовные признания... Им будто бы полагается быть смешными, обманутыми... А тот гвардеец, которого убил Арамис, - он тоже "не в счёт"?.. Но ведь его тоже когда-то вынашивали, любили, качали на руках... для чего? Чтобы он так вот вдруг погиб - совсем молодым?.. Жюстин, задумавшись об этом, отложила книгу. Но взяла снова - её захватило действие; можно сколько угодно печалиться о тех, кто - в книгах или в жизни, - сметается со сцены; но романы пишутся живыми для живых и о живых...

А потом, к вечеру, когда она вместе с мамой и папой собиралась ехать в театр, ей вновь подумалось о кораблике из ночного сна... "Наверное, всё-таки я с ними там была и с Пьером; это мы вчетвером плыли куда-то..."

В машине она читала, а папа с мамой тихонько переговаривались - о том, что папа через полторы недели должен будет поехать за дедушкой и бабушкой, мамиными родителями, в аэропорт - они прилетят из Греции... Не поехать ли и мне, спрашивает мама, а то как же ты обратно ночью, один... не укачало бы, не заснул бы... термос, конечно, приготовлю, но всё же... Нет, отвечает он, радио включу, остановлюсь на бензоколонках пару раз кофе перехватить... И ещё очень разное они обсуждали - бытовое, привычное... И очень привычно папа, уже когда въехали в N...
– городок на окраине не их уже, а соседнего департамента, - поругивался, медленно двигаясь по перегруженным улицам и понимая - "дикой" стоянки поблизости от театра не найти, придётся ставить на платной, организованной... Досадно, и не из-за денег, а из-за неудобства: потом многие оттуда будут выезжать, пока очереди дождёшься, и пока расплатишься - минут десять пройдёт...

Потом - уже в сумерках, в начале седьмого, - пешком по широкой, но не очень хорошо освещённой улице; справа - скверик, пушистая трава, скамеечки, даже, кажется, пруд небольшой проглядывает сквозь аллею... Напротив - магазин... то ли электротовары, то ли сувениры, - но они не успели этого разглядеть...

Спокойное предвечернее разноголосие городского прогулочного центра было взрезано - нет, пожалуй, разодрано, - одновременно двумя непредставимыми, словно бы и не из уст чьих-то, а из вселенских кладезей ужаса исходившими криками, - женским и детским, - и звуком, подобным хлопку выстрела, и треском разбитых стёкол... Легковушку серо-металлического цвета, маленькую, выцветшую, "смял" вылетевший навстречу, кажущийся громоздким рядом с нею землисто-беловатый пикап... Кто был за рулём этого пикапа, едва ли успел заметить хоть один из находившихся на тротуарах и в скверике людей, - ибо через секунду он, взревев, оттолкнул - чуть ли не отшвырнул, - своей массой осевшую раненой серой уточкой машинку... и исчез в полутьме, исчез беспрепятственно, поскольку никто не мешал ему в те мгновения, а к тому же светофор метров через сто сиял зелёным... Легковушка-"металлик", покачнувшись, замерла на месте, но из неё стал выходить дым, и она стала содрогаться; а изнутри её вновь послышался тот самый, прервавшийся на миг до того, исполненный вселенского ужаса детский, почти младенческий крик!..