Чтение онлайн

– Я понимаю, - повторила дочка, взглянула на отца, и ему было ясно - это не про Тесье она понимает, она совсем о другом... И тут ему подумалось: "нас повлекло туда, к этой машине, то же самое, что ТОГДА устремило меня ночью на островок. Это неразделимо..."

Жюстин всё-таки раскрыла пакет, взяла "американское" колечко со светло-шоколадной поливкой...

– И всё-таки, папа, с вами обоими что-то делается, - повторила она сказанное несколько минут назад.
– В вас будто бы засело что-то и не даёт вам покоя...

"И как же с этим быть? Лгать, что мы всё те же? Я не хочу ей так бездарно, так безнадёжно лгать..." Он вздохнул.

– Я не знаю, что тебе на это сказать, доченька...

– Ты знаешь, что сказать, но не хочешь сказать, - обронила она не с подростковой - скорее с женской интонацией. Он покачал головой, развёл руками, - дескать, ну что я могу поделать, если тебе кажется так... Она сидела, обхватывая-обнимая пакет с лакомствами, всё ещё чуть тёплыми, но остывающими постепенно... и не остывают ли вместе с ними свечи иссякающего, завершающегося детства её?.. Мюзикл, на который они не попали, "сдуло" из её сознания, как залетевший на балкон и исчезнувший почти мгновенно листик... Не было мюзикла... был рядом - это чудо, что он рядом!
– папа, что-то, наверное, скрывающий, но бесконечно родной, и любимый, и любящий... И была мама, к которой сейчас пора ехать... И они оба свершили ранее немыслимое... и с этим надо освоиться... И малышка эта - что же с ней, что?..

– Поедем, папа, - Жюстин опять прильнула к рукаву отца, желая, кажется, немножко разрядить напряжение... Они пошли к стоявшей в двух шагах машине; очень быстро расплатившись, выехали; Винсену хотелось говорить о чём-то малозначимом, не драматичном, и он изображал - отчасти перед Жюстин, отчасти перед собою самим, - большую, чем испытывал на деле, озабоченность тем, правильно ли следует указаниям медбрата, объяснившего ему, как доехать до больницы... "Вот в этот переулок, кажется, теперь, правда?.. А дальше - налево и до третьего светофора... Вот он виднеется - тот, зелёный..." Доехали даже меньше чем за десять минут. Охранники без возражений пропустили их на больничную стоянку, даже на участок, вплотную примыкающий к нужному им входу. Они вбежали рука об руку в детское реанимационное отделение... Пусто... Нет, вот темнокожая нянечка вытирает полки шкафчика в уголке... а около слабо освещаемого удлинённой желтоватой лампочкой простенка - молодой парень, санитар, возится с чем-то матерчатым, сложенным вдвое... свёрнутая постель с матрацем, наверное... "Вы не подскажете, - спросил Винсен, - где тут девочка маленькая, дочь погибшей женщины... после аварии... полчаса назад?.." Санитар указал на дверь в глубине простенка, и почти в тот же миг из двери этой, полуоткрыв её, появилась медсестра - высокая, худая, лет сорока пяти, с бледным и обеспокоенным, вплоть до некоторого оттенка "траурности", лицом; одной рукой она двигала двухъярусную каталку с мигающими приборами... Из-за её спины выглянула Луиза - со сбившейся на макушке причёской, заплаканная; сделала ему призывающее движение забинтованной рукой... потом - вспомнив, что ему нельзя зайти внутрь без разрешения, - указала беспомощно-обречённым - как в ТУ ночь, когда письмо моё читала, подумалось ему, - жестом на что-то там чуть пониже - наверное, на койку, на которой лежала раненая малышка... Да, конечно... оттуда доносились детские всхлипывания - тихие и вместе с тем надрывные... И - голос, плачущий, зовущий: "Мама... я хочу домой... я хочу соску... мамочка, дай мне пить!.. мамочка, мне больно!.." Медсестра, увидев Андре и Жюстин, поняла, кто они. Приблизившись к нему сбоку, почти шёпотом, стараясь, чтобы слышал только он, сдавленно произнесла: "Очень тяжёлое положение... Сейчас её нельзя отключить от аппаратуры... сложно объяснять, но положение крайне серьёзное..." У него поплыли перед глазами некие пятна, превращаясь в насмешливые, издевательские клоунские маски... неужели напрасно мы вытаскивали её из машины, неужели прокляты и мы, и наши усилия, и всё тщетно?... Овладев собой, сказал - безжизненно-приглушаемым голосом: "МНЕ - не сложно объяснять. Я клинический провизор. Скажите, что происходит". Сестра сочувственно кивнула. "От удара обе почки очень сильно повреждены, с обильным кровотечением, - она вкратце описала симптомы.
– Пока не ясно, удастся ли спасти хотя бы одну... если нет, понадобится донорская почка, будем запрашивать... И пересадка, может быть, потребуется сверхсрочная; нет уверенности, что на аппаратуре она долго протянет... Боли очень сильные, и нельзя ей всё время вкалывать химические препараты... вы понимаете, насколько это вредно... Она кричит - мама, - и держится за вашу жену..." Да, подумал Андре, душа этой малышки не приемлет, что мама мертва... отторгает этот ужас... Луиза замещает маму в её сознании... Ещё более неживым тоном, лишь бы не закричать от отчаяния, он спросил: "Что можно сделать? Если надо оплатить донорский орган, мы всё оплатим..." "Не в этом дело, это входит в страховку, - ответила медсестра, - главное сейчас определить, насколько необратима травма. Скоро здесь будет главврач отделения, его специально вызвали..." Помолчала и добавила: "Кроме того, ещё ушиб бедренной кости; она может хромой остаться... хотя это сейчас, конечно, не самое..." Лицо Винсена выражало во время этого разговора столько тоски и муки, что, увидев это, - дверь была всё ещё приоткрыта, - к нему на минутку выскочила Луиза, схватила за руки его и подбежавшую Жюстин: "Родные, её спасут... обязательно спасут... Её зовут Элиза... у неё глаза как бутоны тюльпана - ещё распуститься не успевшие... мы не дадим им погаснуть!.." Прижала их обоих к себе на мгновение - и опять рванулась туда, к плачущему ребёнку... Только что в твоих глазах была безысходность, подумал Андре, а сейчас ты утешаешь нас... И, делая всё для спасения этой девочки, ты тем самым ещё, наверное, и спасаешь мою душу... "Будем надеяться, - сказала сестра, - вы и в самом деле не отчаивайтесь... Мы потом ещё к вам будем выходить, сообщать - я или доктор..." Затем подтолкнула каталку, скрылась в полуосвещённом коридоре... Он еле дошёл до нескольких стоящих у стены стульев с подлокотниками; рухнув на один из них, почувствовал, что его бьёт то ли ознобом, то ли истерическим чем-то... тело и лицо дрожали, и рука не слушалась, выписывала круги, не попадала в карман, он не мог достать сигареты и зажигалку... впрочем, надо же сначала выйти, здесь же не курят... Жюстин увидела его состояние... "Папочка, тебе плохо?.." В глазах тоже - мука и тоска; Господи, ведь она сейчас действительно ТЕРЯЕТ нас, подумалось ему... она теряет нас - таких, какими мы были, к каким она привыкла... Сделал над собой усилие, сказал более или менее связно: "Это нервное; сейчас пройдёт. Принеси мне воды из кулера..." Пока дочка набирала холодную воду в прозрачный стаканчик из мягкой пластмассы, он сумел совладать со своими движениями, унять дрожь... "Я выйду на чёрную лестницу покурить..." Рядом вновь появилась Луиза. "Она сейчас забылась немножко... идём вместе..." Жюстин пошла с ними. "Доченька, принеси мне тоже водички" - попросила мама... И, используя полминуты наедине, вновь быстро промолвила ему: "Мы спасём её, мы ни за что не дадим... Сам Бог бросил нас туда; и ведь не может быть проклят тот, кто спасает ребёнка!.. Малышка будет жить, она обязательно будет жить!.. Дай мне сигарету, Андре!.." В её лице было сейчас нечто восторженно-жертвенное, естественно сочетавшееся с очень экзальтированной речью, к которой она вообще была склонна - и по натуре, и под влиянием прочитанных книг... Он не успел ответить, но ему стало легче, он ощутил нечто вроде защищённости. "Как будто мысли мои передались ей... мне только что подумалось - неужели мы прокляты; а она - не может быть проклят тот, кто спасает ребёнка!.." Ему казалось, от её лица и голоса шарахнулись прочь те померещившиеся ему минуты три назад насмешливые личины, - словно бы рассеял их прозвучавший из уст Луизы глас самой Надежды...

И ещё одна приветно-утешающая мысль мелькнула: девочка произнесла несколько фраз, услышав которые можно было не сомневаться, что речь и сознание у неё - по возрасту; ни личико, ни головка не пострадали, она и не обезображена, и не превратилась в... "нет, не надо об этом даже мысленно..." Ему это было очень важно, крайне важно, и очень не хотелось ему сейчас обдумывать - почему...

И им, и вернувшейся со стаканчиком воды дочке было ясно - они долго, очень долго пробудут здесь неотлучно... А дальнейшее почти не виднелось пока, скрываемое непрозрачной пеленой. У Жюстин каникулы... Пьер сейчас у дедушки с бабушкой... "Я им дам звонок где-то в пол-одиннадцатого, - сказал Андре, - что-нибудь совру... успею придумать... Хорошо, что твои за границей, хоть с ними говорить не надо, я им дам SMS, что у нас всё нормально..." Родители Луизы отдыхали сейчас в Греции, на курорте, это был организованный тур, субсидируемый профсоюзом... Жюстин как-то очень внимательно взглянула на него. Зря я это при ней, спохватился он... ей сейчас припоминаются все эти разговоры ТОГДА... она ведь ощущала - мы что-то утаиваем... Положил руку на плечо дочки. "Соврать и обмануть, девочка моя, - не всегда одно и то же..." Она опять посмотрела ему в глаза, и было во взгляде её нечто очень сопереживающее, доверчивое и, пожалуй - прощающее... прощающее некую ложь во спасение, которую она чувствует... Другой рукой обнял жену. Эта только что сказанная им фраза тоже явилась из ТОЙ ночи, он подумал это, позвонив Луизе из аптеки... да, он тогда лгал, успокаивая её... "Несколько выходных надо будет оформить и тебе, и мне... утром позвоним..."

Затем подумалось: как же быть, если сидеть здесь всю ночь и дальше неизвестно сколько ещё... ни умыться, ни переодеться... Съездить домой, собрать вещи?.. Но это займёт часа полтора, даже больше... как же здесь Жюстин одна будет, ведь Луиза почти всё время там, в палате... она не маленькая, конечно, но ей трудно сейчас, я нужен ей рядом... Нет, лучше чуть позже слетаю в круглосуточный где-нибудь поблизости: пасту, щётки, мыло там можно купить, ну, и фуфайки, и женский жакетик, и прочее...

Когда они пришли назад, к реанимационной, как раз вернулась та, с отчасти "траурным" лицом, медсестра... Не улавливалось - действительно ли черты у неё такие или это отпечаток специфики её работы... Она хотела войти в палату вслед за Луизой, но Винсен остановил её, желая спросить о том, что до сих пор почему-то ускользало от сознания, а сейчас внезапно всплыло. "Скажите, а сообщили отцу... семье?.." "Да понимаете ли, - ответила сестра, - тут выясняли уже, и оказывается - эта погибшая женщина растила её совершенно одна; отец - не совсем ясно где... и живы ли бабушка и дедушка, родители матери, мы тоже не знаем... это сейчас проверяют..."

Андре и Жюстин сели вблизи от палаты. Нянечка, всё ещё прибиравшая и уловившая часть сказанного, обернулась, проговорила со вздохом: "Вот ведь несчастное-то дитя... и одной остаться, и увечной!.." "Что вы, не будет она увечной, не надо... её вылечат!" - выпалила Жюстин. "Ну, хорошо бы так... помилуй-то Бог сироточку..."

– Даже если ей пересадят, - сказал Винсен, - даже если пересадят почку... можно нормально жить. Совершенно нормально, - повторил он, убеждая Жюстин... или себя... или нянечку... или Бога?.. Убеждая - и зная при этом, что не всё так просто: пересаженный орган редко функционирует дольше пятнадцати-двадцати лет, потом нужно будет или повторную трансплантацию делать, или, - если нет противопоказаний, - переходить на гемодиализ... Но, может, что-нибудь придумают за это время... медицина не стоит на месте...

– А если будет нужно ещё что-то оздоровительное, - продолжал он, - для реабилитации... если помимо страховки ещё что-то, - всё, всё, конечно, оплатим!..

"Деньгами ты не откупишься!" - звякнуло будто бы нечто ехидное ему в ответ... Господи, почему " не откупишься"... откуда эти мысли... что меня сейчас мучает?..

– Ну конечно, ведь даже сердце пересаживают!..
– горячо, с неким вдохновением поддержала дочка.
– И знаешь, папа, в сериале "Санта-Барбара" - я отрывки видела, - там один парень с искусственным сердцем знаешь как бегал, да ещё и дрался!..

– Так то в сериале, - вздохнул он.
– Но вот с одной почкой действительно...
– Он начал рассказывать Жюстин про пересаживание органов, про донорство... это отчасти приводило в норму, он сейчас облекался отчасти в "профессиональность", он, имеющий полумедицинское образование, знал это вполне прилично... И девочка слушала то ли с подлинным интересом, то ли изображая этот интерес искусно и преданно - чувствуя, что папе нужно сейчас окунуться во что-то дающее уверенность...

Он рассказывал, а между тем перед ним проносились воспоминания, речения, образы... Не откупишься!.. Я не собираюсь ни от чего "откупаться", только спаси её, спаси это дитя, спаси эту маленькую Элизу, Боже!.. Я не собираюсь ни от чего "откупаться"! Да, конечно, я, никогда не знавший нужды и лишений, не думал раньше о тех, кого они постигают, о тех, кто живёт, захлёбываясь в океане повседневной нищеты, неизбывных тягот, безысходной обездоленности... Я не думал о них, но я уже не тот, что был: недавно я сам, своими руками, убил двух обездоленных... правда, убил защищаясь, у меня не было выхода; а теперь, а сейчас нас бросило куда-то опять... А эта осиротевшая малышка... Ему внезапно очень ярко представилось её - лишь мельком до сих пор и виденное, - личико: пепельно-белое - да, цвета опавшего, успевшего остыть пепла, - охватываемое разметавшимися чёрными прядями... Подобные дрожащим капелькам глаза, те самые глаза, очертаниями напоминающие нераспустившиеся бутоны тюльпана... так Луиза сказала, и это врезалось ему в память - да, кажется, и в самом деле... Вот это и представилось очень зримо; но он не мог бы сказать, красива ли она, ибо сама возможность красоты убивалась на этом лице... испепелялась - не к тому ли и пепельный оттенок, - взрезающим душу выражением страдальчества... Запредельный ужас детского страдания воплощён был в этих чертах... И перед мысленным взором Андре закружились фотографии, кинокадры... Дети в Освенциме... и Хиросима... и лондонские трущобы в девятнадцатом веке... и - из телевизионных хроник, - дети с торчащими от голода рёбрами... где-то там в Анголе или Руанде...

И как же это так, что не находят никого из родных этой девочки?.. Ему не захотелось задерживаться на этой мысли... не надо, не надо об этом думать сейчас, лучше не переставая рассказывать о чём-то дочке... Вытащив из кармана телефон, глянул - вот уже и девятый час...

Жюстин слушала отца - про вживления, трансплантации, про людей, завещающих использовать их ткани и органы, про банк донорских пожертвований... Папа много знает, думала она... и, наверное, многое может... он и мама многое могут - сумели же они спасти эту крошку... И что же сделать для того, чтобы это было и в самом деле спасением? Теперь её спасают врачи и сёстры; и сбудется ли?.. Мы плывём на кораблике, мы хотим доплыть, мы так хотим, чтобы матрос крикнул нам с верхушки мачты - "Земля!.." Мы хотим, чтобы к нам вышел доктор и сказал - она вне опасности... Сбудется ли?.. Мама там, в палате, она не отходит от ребёнка; но мы все, все в одной лодочке... или, может быть, в одном домике, уносимом куда-то?..

Её, эту девочку, зовут Элиза, думала Жюстин... её зовут как девушку из сказки "Дикие лебеди", принцессу, сестру одиннадцати заколдованных братьев. Девушка плела рубашки из крапивы, чтобы избавить братьев-принцев от колдовства и вернуть им обличье людей; и она вынуждена была молчать, и руки были у неё в ожогах... и её чуть не сожгли по злому навету... Но всё закончилось хорошо; а с этой крошкой... и с нами - будет ли так?.. В сериале человек с пересаженным сердцем может бегать и драться, а в сказке все, кто должен спастись, спасаются; а мы-то ведь не в сказке... Но у принцессы не было любящей мамы, а была жена отца, желавшая погубить... А отец... да что это за отец, который не заступился за своих детей, отвернулся от них, оклеветанных, не мог и не хотел противостоять?.. МОЙ папа в любой огонь бросился бы ради меня или Пьера - так же, как бросился спасать эту малышку... и он, и мама... мама, у которой руки изрезаны не крапивой, а стеклом разбитого окна машины... И ЭТА Элиза - у них под защитой!.. Мы не в сказке, и они не всё могут... но ОНИ - сделают всё, что в их силах!..