Чтение онлайн

А папа уже рассказывал ей о другом, о своей армейской службе... Разговор съехал на это, когда он упомянул о наркозе, о том, что его действие испытывали когда-то, впервые, на пленных с тяжелейшими ранениями, на тех, кому нужны были ампутации... И Жюстин спросила - не совсем в тему: "Папа, а тебе, когда ты уходил в армию, было страшно?" Но он махнул рукой, усмехнулся: "Я же рассказывал вам с мамой - мне совсем не тяжело служилось, это совсем не то, о чём ты фильмы смотришь... Слушай, а знаешь, ведь я однажды..." И девочка узнала, что однажды весной, в праздничный день, он, восемнадцатилетний курсант-новобранец, был назначен вместе с ещё десятком товарищей в дневную охрану одной из музейно-архитектурных точек, куда стекались отдыхающие и туристы и где на открытом воздухе устроили ярмарку и детские аттракционы, включая выступление клоунов и фокусников. "Охраной" это называлось "для проформы"; у них было оружие, но роль этих ребят сводилась в основном к тому, чтобы стараться как-то регулировать колыхание толпы и увещевать людей не загораживать просмотр тем, кто ростом не вышел... "Извините, сударь, вы не могли бы подвинуться чуть вправо, чтобы вот тому мальчику было видно?.." "Мадам, пройдите сюда с малышом, вам здесь будет и виднее, и удобнее..." И там же в тот же самый день находилась и мама, - "Мы высчитали, Жюстин, это точно..." - ей было двадцать два, она была начинающим экскурсоводом, это было одним из этапов её практики... "Мы там были оба, и не довелось ли нам, доченька, тогда мельком увидеться, встретиться взглядами, знать не зная - кем станем мы когда-нибудь друг для друга..."

Светлые воспоминания, думал он... да и не было ли это, если разобраться, тем самым "королевством Беспроблемьем", о котором мы с Луизой мечтали?.. Действительно, его, Андре Винсена, жизнь до недавних недель ничем не обидела, не ущемила, не ударила по-настоящему! Он действительно не знал ни нужды, ни лишений, ни тяжёлого труда, он рос в культурной, прилично обеспеченной и очень любящей семье, единственным сыном; он во всём мог безусловно положиться на родителей, даром что вёл с ними то и дело "комнатные войны" за то, чтобы не докучали советами и наставлениями... Учиться в школе было легко, он не был обделён способностями. И сколько-нибудь серьёзных причин для подростковых комплексов тоже не имелось. Он не обладал задатками лидера, но отношения с товарищами были вполне нормальные... Да, конечно, были в его прошлом неудачи и обиды; его когда-то не приняли на медицинский факультет - правда, очень престижный, - не приняли несмотря на хорошо сданные вступительные экзамены, и у него были основания подозревать, что и он, и ещё немало других получили "запланированные" отказы, поскольку имелся список тех, кого очень и очень влиятельные лица предписывали протолкнуть... Но он окончил фармакологию, и имеет уважаемую профессию, и нормально, надёжно устроен... Да, была когда-то и очень задевшая его самолюбие история с однокурсницей, которой он несколько месяцев носил цветы, не смея прикоснуться; а она между тем давно не только встречалась, но и спала с другим... наверное, с тем панкообразным - яркокрасные волосы гребешком, - которого он не раз видел околачивающимся у подъезда; и хорошо ещё, что по стечению обстоятельств Андре узнал об этом от общих знакомых, - а то ещё долго ходил бы вот так же, служа её подружкам, да и этому, с красными патлами, объектом для вышучивания за глаза... Но, если вдуматься, сам виноват; отец говорил - не бегай за ней, она играет тобой... А он ожесточённо, бездумно отмахивался - и попал в глупое положение... Очень неприятно об этом вспоминать... Да, он был склонен к угловато-настороженной скованности, не умел непринуждённо знакомиться с девушками; но они улыбались ему не реже, чем кому бы то ни было, он видел и чувствовал, что может нравиться... И на что он вообще смеет жаловаться, если Бог дал ему Луизу! Узнав её ещё совсем чуть-чуть, родители в один голос сказали ему - ты встретил своё счастье... она всегда поймёт, всегда поддержит, ей ты сможешь доверять безусловно; с нею главное, о чём ты должен будешь заботиться, - это самому не обидеть, не задеть!.. И всё это действительно так. Бог дал ему и Луизу, и двух чудесных детей; и - до этой осени, - светлую, уютную, добрую жизнь. Даже если и были те или иные трудности, то... Боже, это ли настоящие тяготы?.. Ну, пишет Жюстин с грамматическими ошибками и не хватает с лёту математику; но едва ли хоть одна из её подруг так же утончённо чувствует, самостоятельно мыслит... Ну, допустим, имеются у Пьера признаки статического плоскостопия; так не будет он, скажем, бегуном и вообще легкоатлетом, но серьёзно ему это жизни не омрачит... Всё, что до сих пор Винсен считал трудностями, было вроде детских обид - уютным, "комнатным"... До ТОЙ ночи, около двух месяцев назад. До ночи, после которой они с Луизой стали иными, и жизнь стала иною... да, она стала иною, и вот теперь вновь настал вечер, обнаживший это...

А маленькая Элиза была в полусознании, и Луиза, сидя на вращающемся стуле, который принесла ей санитарка, всё поглаживала её по животику, ножкам, ручкам - а иногда, слыша "Мама... больно...", становилась на одно колено, приближала губы к чёрным прядям и шептала ей на ушко: "Это пройдёт, малышечка... я здесь... мы здесь..." А что ещё было шептать, чтобы дать этой крошке почувствовать, что она не одна и что её любят?.. "И что же, нет у неё теперь близких... нет никого...кроме нас?..
– думала женщина.
– Мы не уедем отсюда, пока не... Но как же тогда Пьер... он у бабушки с дедушкой... ну, а завтра? Что ему сказать... а им?.. Андре что-то придумает... Не могут быть прокляты спасающие дитя!..
– захватывало её вновь то, что она едва успела вымолвить, выйдя к родным.
– Может быть, мы и впрямь меж Сциллой и Харибдой... но не те ли это самые "врата адовы", которые не одолеют воздвигнутое на "камне"?.. И нас они тоже не одолеют..." Эти мысли, пылая и плавясь в её душе, как будто вливались в некий тигель, и казалось - вот-вот явится и засияет ей кубок, из которого испьётся спасение... "Мадам, отодвиньтесь, пожалуйста, на минутку" - послышался голос дежурного доктора. Он очередной раз ощупал не перестающую всхлипывать малышку - живот, сердце, грудную клетку, - покачал головой, взглянув на дисплей, на котором молнийными зигзагами высвечивались ему одному понятные показания. Но он довольно молод и, по всей видимости, не особенно опытен; он кажется подавленным, он явно не может решить, что делать, и часто взглядывает с надеждой на дверь в глубине палаты... И вот, наконец, она, к его радости, открылась, спешно вошёл человек в возрасте, с очень начальственно-уверенным - так показалось Луизе, - выражением лица... или она, может быть, просто настроилась на то, что завотделением, приезд которого ожидался, должен выглядеть так?.. На ходу надевая белый халат и глядя на тот самый дисплей, он перебросился с дежурным врачом несколькими очень тихими фразами; ей удалось уловить что-то о "прогрессировании" и "невосстановимости"... "Мадам, - мягко сказал он ей затем, - будьте добры, подождите снаружи буквально минут пять; мы вас позовём". Медсестра приоткрыла ей дверь, участливо положила руку на плечо. "Я вам чай пока сделаю... вы с сахаром пьёте?" "Да... спасибо..." - кивнула она, ощущая, как будто душа её сгибается под тяжестью только что услышанного... и где же ты, только что забрезживший было перед внутренним взором кубок спасения?.. Но нельзя ЕМУ передавать это, не надо ни ему, ни дочке пересказывать про эти мрачные, жуткие "прогрессирование" и "невосстановимость"... А Андре и Жюстин метнулись к ней - "Ну... ну, что?.." "Главврач приехал, сейчас будет осматривать, - произнесла она, пытаясь не выдавать окутывавшее её сейчас полуотчаяние, но опадающе-увядшим голосом проговорилось это.
– Велел выйти... устала я..." И, не выдержав, расплакалась - и они поняли: что-то далеко не радостное прозвучало там, в стенах палаты. Вновь дикая мука исказила лицо Андре, и Жюстин схватила его за руку, боясь - неужели заколотит опять этой нервной дрожью?.. "Они сказали, - соврала Луиза первое пришедшее на ум, лишь бы дать им нечто такое, что послужит, возможно, соломинкой надежды, - сказали, что, наверное, пересаживать надо будет..." Закрыла глаза ладонями; но теперь уже именно его лицо несколько прояснилось - это всё-таки не приговор!.. "Но это... тогда, значит, она будет жить... с пересаженной почкой живут... и полноценной жизнью живут, я знаю, поверь мне!.." Он несколько передёргивал, он знал, что люди с пересаженной почкой постоянно наблюдаются, что это серьёзная степень инвалидности... и всё-таки можно им жить, и радоваться, и любить, и даже иметь детей... всё это не исключено... Так или иначе, и ему, и дочке явился тот самый кубок надежды на спасение. И невообразимо тяжело было Луизе сейчас это видеть... я убаюкиваю их ложью - надолго ли?.. На самом-то деле - "невосстановимость"... Господи, за что, почему?.. "Мадам, вы можете войти" - позвала санитарка... Она коснулась слегка рук мужа и дочери, поднялась... попыталась изобразить подобие улыбки и скрылась за дверью палаты...

– Я к кофемашинке и покурить, - сказал Винсен девочке. Ему стало легче, он, очень склонный к самообнадёживанию, ухватился за мысль об этом предстоящем, видимо, пересаживании - и хотел "отметить" это чёрным кофе и очередной сигаретой... а то и двумя подряд...
– Тебе принести чашечку швейцарского шоколада?

– Я с тобой, папа.
– Она боялась отпускать отца, памятуя о его недавнем нервном ознобе. Курить-то пусть курит, ничего тут не поделаешь, не может он без этого, по-взрослому мысленно рассудила она... но не надо ему сейчас оставаться одному...

Они взяли напитки и опять спустились на один пролёт по чёрной лестнице - туда, где была предусмотрительно вмонтирована в стену урна для окурков. "Ты бы в сторонку от дыма отошла" - вздохнул Андре, но дочка махнула рукой - подумаешь, дым, - села рядом, уткнулась ему макушкой в локоть... Папа досказал ей начатую и прерванную было появлением Луизы ещё одну свою армейскую байку - о том, как зачастую уклонялся на базе от утренних построений. В день смотра - это было раз в неделю, - он, встав рано и позавтракав, вызывался сменить истомившегося на воротах дозорного; и до восьми, когда должен был заступать дневной караульный, спокойно покуривал себе в будке, пока в жилом корпусе мыли полы и выстраивались в комнатах по стойке "смирно" перед обходом дежурного офицера...

Но затем Винсен почему-то испугался своего "улучшившегося настроения". Луиза плакала, подумал он... там что-то всё-таки, наверное, не так... может быть, она от нас что-то бережно утаивает... Не только я способен "врать во спасение"... Он попытался чем-то "отодвинуть" эти раздумья... Да, кстати, насчёт лжи во спасение... Он поймал глаза Жюстин, как бы желая посоветоваться. "Надо бы позвонить бабушке с дедушкой... Или, пожалуй, после десяти лучше? Мюзикл в десять должен был закончиться... А впрочем, наверное, до десяти ждать не стоит..." "А ты придумал уже?.." - девочка не договорила, испытывая неловкость... да и ещё грустнее ей стало оттого, что вот уже теперь признаются родители в том, что лгут, - он же сказал "что-нибудь совру"... Она и раньше понимала - да, они лгут иногда, - но в детском раю это замалчивалось, не обнажалось... а теперь вот и ещё один лепесток детства уносится... папа с ней как будто со взрослой... Он в общих чертах уже уяснил себе, что скажет. "Я не могу скрывать от них, что мы не дома: мама... в смысле бабушка... может вдруг позвонить ночью на домашний телефон..." Да, конечно, думал он, у них Пьер, он иногда, ночуя там, - это уже бывало, - просыпается часа в три-четыре под утро и почему-то не может успокоиться, не поговорив с кем-то из нас; и тогда раздаётся ночной звонок... "И если никто не ответит... пока наберут мобильный, они дикий стресс испытают... я этого боюсь, так нельзя; они должны знать - мы не дома, - повторил он.
– И они так или иначе узнают по телевизору или по радио уже сегодня об этой автокатастрофе и о супружеской паре, извлёкшей ребёнка из машины, и о том, что это было именно там, куда мы поехали... И не завтра, так послезавтра увидят наши руки в бинтах или в рубцах. Значит, нет выхода: пока, сегодня, я скажу, что девочке надо было сразу же вкалывать какие-то препараты, и я, оказавшись близ места происшествия, обязан был помочь в качестве фармаколога; ну, и, естественно, значит, несу ответственность за консультацию и должен находиться при ребёнке, пока положение остаётся... сложным...
– он, спохватившись вовремя, всё-таки не сказал - критическим...
– Ну, а вы рядом, куда вы уедете, они вас с мамой знают..." "Ну, а дальше, - спросила Жюстин, думая в этот момент ещё и о том, что папа умеет лгать очень даже тонко, всё отлично учитывая... лгать очень бережно, ибо любит тех, кому лжёт... но тогда, может быть, и ей ни он, ни мама не сказали правды ТОГДА... с этим ремонтом... когда они собирались в Париж, и когда ехали... как знать, печально думалось ей...
– Ну, а дальше, папа?.. Ведь, увидев бинты эти, они поймут, что не консультировал ты, а... что вы чуть не..." "Поймут, - ответил отец, - но они будут уже знать, что мы тем или иным образом связаны с этой трагедией. И Пьер будет знать. Это подготовит их... смягчит для них то, что они в конечном счёте услышат..." Боже, и что это я, подумала девочка... Ему ведь так тяжело сейчас, бесконечно любимому папе!.. Им с мамой - обоим! Они чуть не отдали свои жизни!.. Как же я смею даже мысленно его попрекать этой "ложью"!.. Ему так тяжело - и всё же он не теряет воли и разума, он заботится о близких... и так правильно решил о том, что скажет, как будет "смягчать"...

"И ведь всё это я выкладываю своей одиннадцатилетней дочке, - подумалось Андре, - дочке, которой мы ещё года два назад иной раз поздней осенью или зимой, переругиваясь с ней, сапожки одевали, когда она залёживалась, не хотела вставать в школу..."

А Луиза в эти мгновения, держа ручку впадающей в полусон малышки, вновь была исполнена надежды. Ибо, когда она вошла, врачи сказали ей, что принято решение пересаживать почку; сейчас они свяжутся с главной больницей департамента - операцию будут делать там, "час с лишним езды, но делать нечего..." - и оттуда в разные округа поступят запросы на донорскую почку. "Значит, я нечаянно сказала им, Андре и Жюстин, правду! Значит, будут пересаживать!.. Это шанс, это, конечно же, шанс... Андре же говорит, что можно нормально жить после такого... он так оживился, услышав это!.. Да, ты будешь жить, маленькая!.. Ты пойдёшь в садик, в школу, ты узнаешь любовь и счастье!.. Может быть, ты сейчас сможешь заснуть, а я - выйти ненадолго к ним... Как же мы теперь, что завтра делать, надо к Пьеру съездить... может быть, Андре съездит; а что же он скажет своим родителям? Надо напомнить ему, пусть позвонит им; да он и не забудет, наверное... Он обязательно что-нибудь придумает... Боже, мы теперь вновь брошены в бурю, схвачены вихрем... неспроста были вчера эти образы прощальные там, на детском дне рождения... Но мы и все эти недели жили всё-таки не так, как до ТОЙ ночи, не так; может быть, эти несколько недель - некое межвременье?.. За что бросило нас тогда в этот ужас, почему он, Андре, вынужден был пойти на то, на что решился?.. За что? Разве мы делали кому-то зло, чем уж таким были мы грешны?... Боже, ну о чём я? Вот рядом со мною раненое дитя, лишившееся мамы, - ЕЙ за что? Мы-то ведь до зрелых лет не испытали и малой частицы той боли, которая ей, крошечной, досталась уже сейчас!.. Мы жили в радости и достатке, мы только недавно увидели по-настоящему страшные пласты жизни!.. И есть ли нам путь назад - из бури, из вихря?.. Или всю жизнь будем мы терзаемы за то, что вкусили тот самый - ещё один, - плод познания?.."

– 15 -

Андре и Жюстин, вернувшись в отделение, увидели сидевшую у палаты женщину в лёгком, но строгом - даже "чинного" стиля, - жакетике, в очках и с небольшим портфелем на коленях. Она казалась довольно молодой, но, когда встала им навстречу, стало ясно - ей за пятьдесят, просто следит за собой. Выражение лица было у неё такое, как бывает у людей, знающих, что им предстоит разбираться в чём-то тягостном и запутанном; и он сразу понял - она ждала его. "Я уполномоченная службы опекунства. Мне, видимо, и с вами стоит поговорить; вы же, наверное, человек, спасший Элизу Мийо?" Он пожал плечами и вздохнул:

– Она в тяжёлом состоянии, вы же знаете... Я не один был - с женой...

– Девочка, ты побудь, если можно, там, - соцработница кивнула Жюстин на знакомый им уже смежный коридорчик, где были кофемашинка и кулер.

– Вы можете говорить при ней, - сказал Винсен с оттенком хмурой усталости в голосе.
– Всё происходило на её глазах. Она не маленький ребёнок, поверьте мне...

Жюстин молчала, но продолжала стоять рядом - хрупкая, тоже очень уставшая, но не согласная "отстраниться".

Женщина неожиданно легко приняла сказанное, в её глазах мелькнуло понимание; казалось, она подумала - мне ли указывать тем, кто был ТАМ...

– Видите ли, - пояснила она, как будто и не было предшествующего обмена фразами, - ситуация такова, что приходится обращаться в судебные инстанции, чтобы там утвердили за нашим ведомством полномочия принимать решения. В том числе - формально, - дать согласие на операцию, если она будет необходима.

– А семья... вы-то, наверное, можете проверить, есть ли всё-таки хоть кто-то близкий? Бабушка, дедушка... ну, или, - Андре развёл руками, не желая гадать, какие там ещё могут быть "или"...

– Мы не только "можем", мы проверили, да и это особенно не понадобилось, поскольку погибшая Мари Мийо состояла на учёте в социальном отделе. Она была преданной, заботливой, но необразованной и малоимущей матерью-одиночкой. Элиза - её единственный ребёнок, которого она родила в довольно позднем возрасте. Ей очень хотелось этого... У неё не сложилась личная жизнь, родители умерли рано; есть старшая сестра, но отношений они почти не поддерживали, и... там тоже, знаете ли, - женщина покачала головой, - там тоже не те обстоятельства, чтобы ожидать от неё помощи.