Чтение онлайн

Он доносился из тёмных недр разбитой машины, отделяемых от окружающего мира наполовину выбитым окном... "Ребёнок... и женщина тоже была... сейчас... Боже, сейчас взорвётся..." Но это додумалось Андре Винсену, когда он уже лежал, распластанный, ногами на мостовой, а головой и грудью прорвавшись в салон машины... И он сам не помнил, коленом ли, ботинком ли выбил стекло, остатки которого звездозубо оскаливались; и не помнил, не понимал, как же это всё-таки удалось ему за микрочастицу времени до этого отбросить назад метнувшуюся туда же хрупкую фигурку Жюстин - отбросить, надрывно и страшно крича - "Не сме-е-ей!!!.." И как будто чудом расширившийся охват зрения позволил ему увидеть, что её схватил и держит некий плечистый перень с бородой... А рядом с ним и машиной была Луиза; и не ясно было, кто из них раньше бросился, не опередил ли он её только потому, что был намного сильнее и быстрее; и ей он тоже кричал - "Не сме-е-ей!.. уйди-и-и!..." - но осознавал, что тщетно... А между тем - разум и все чувства действовали с некоей яростной сверхотдачей; ему на мгновение вспомнились ТЕ САМЫЕ вечер и ночь почти двухмесячной давности; и это не мешало пребывать в реальности текущего мига... И удивительно, что страха за себя у него совершенно не было; и Винсен понимал - страха нет, ибо нет выбора... Он увидел - у женщины впереди голова свесилась под руль так, что и азов медицины не зная поймёшь - ей земная помощь уже не нужна... Но вот - маленький живой комочек - сзади, в детской корзиночке на креплении!.. Андре выбросил вперёд обе руки... выщелкнуть... расцепить... Справился, справился более ловко, чем иной раз, бывало, в собственной машине, когда ремень возьмёт да и заест вдруг... Теперь - расцепив крепление, - резко рвануть дитя на себя, и - наружу... Нет!.. Не получается выбраться, затылок бьётся, в кровь режется об эти звездозубые осколки... не повернуться... я в капкане... Но он почувствовал, что мягкие ладони обняли его голову - и бережно, осторожно, защищая от стёкол, стали направлять... Луиза!!!.. Боже... ОНА здесь... Её кисти, нежные кисти, в крови, изрезаны; она продиралась обнажёнными руками сквозь эти разбитые стёкла - к нему и к ребёнку, к девочке - да, это девочка, у неё нечто вроде косички... Именно теперь защемил страх - сейчас взорвётся... Страх был не за себя, а за них обеих; и за Жюстин - чтобы она не рванулась из рук державшего её человека, не устремилась безоглядно прямо сюда, к ним...

Этот страх за мгновение вырос настолько, что начал раздирать его изнутри; но секунды через две нежные ладони Луизы - не чудом ли?
– всё-таки вызволили его; и затем простёрлись и так же бережно охватили и притянули малышку... "Быстрее!.." - крикнул Андре... они, вдвоём - держа маленького человечка, продолжавшего захлёбываться в плаче, - ринулись прочь от машины, которая сильнее и сильнее содрогалась и дымила, - от машины, к скверику... Вот Жюстин бьётся в руках у того, с бородой... он пригнул ей голову, наклонился сам... почти все люди уже успели отхлынуть далеко... Андре подтолкнул Луизу, загораживая ребёнка и её - "Ложитесь же!..", - и она, падая на траву, потянула его за собою, второй рукой всё так же бережно охватывая детскую головку; всё, они лежат; и, что-то крича, лежит в нескольких метрах от них Жюстин, и её изо всех сил удерживает, ругаясь последними словами, всё тот же мужчина...

И - спустя ещё секунды три, - ни криков, ни плача, ни то пронзительных, то завывающих гудков, - ничего этого уже не стало, а был только жуткий, как будто изданный пастью самой геенны звук взрыва; и над мостовой, извергнувшись из серой машины, вознёсся бешеный чёрно-рыжий веер, в котором закружились её разносимые на триллионы микрочастиц останки... И, пока рык геенны постепенно затихал, ничей голос ещё не смел прозвучать... кроме голоса этой маленькой девочки, которую закрывали руками и грудью Луиза и Андре; и сквозь её плач можно было распознать одно лишь слово - "Мама!!!..."

И им, и всем, кто застыл поодаль, было видно, что никто не пострадал от взрыва, ни один из взметнувшихся осколков не зацепил никого из живых... Тот парень отпустил Жюстин, она, с ещё матово-белым от пережитого - и переживаемого, - ужаса лицом рухнула на лежащих родителей, уткнулась макушкой в траву между ними, обхватила их ладонями - с силой, до боли... казалось, желая убедиться, что они эту боль чувствуют, что они живы, что она не потеряла их... Отец и мать тоже липковатыми от крови руками - сейчас было не до щепетильности в отношении соприкосновения с кровью, - вцепились в неё, продолжая обнимать и малышку, всё так же кричавшую "Мама!" и ещё что-то вроде "больно!.." Эта девчушка - ей, кажется, было не больше трёх лет, а может быть, и только два с половиной, - спустя мгновение вжалась всей крошечной плотью своей в Луизу, неосознанно предпочтя и избрав именно женские объятия убежищем от постигшего её всеобъемлющего ужаса... И женщина стала - интуитивно уловив, где болит, - мягко и осторожно поглаживать ей животик... И тогда девочка на миг прервала плач, доверчиво посмотрела ей в глаза, опять - на этот раз тихо, - сказала "Мама..." - а потом опять закричала и зарыдала, но уже чуточку тише и словно бы даже умиротворённее... "Родные мои!.." - шептала Луиза лежавшим с нею в обнимку Жюстин и Андре... "Родные мои!.." И более ничего не произносилось, не получалось... И, наверное, не надо было больше ничего произносить... И Луизе вспомнились в этот момент сказанные ею ночью слова "Мы выплывем, доплывём, спасёмся..." Но об этом невозможно было сейчас думать... Она встретила взгляд Андре - чуть расплывшийся, затуманенный, ни на чём и ни на ком сейчас не сосредоточенный; потом прижала к себе всё ещё не поднимавшую лица из мокрых травинок Жюстин - "Доченька!.." И та вдруг неожиданно сказала голосом, полным взрослой заботы: "Мама, папа, вам надо руки перевязать... а то вся одежда же..." Она не закончила, но главное, что это выговорилось; и Жюстин почувствовала, что сумела нащупать ниточку, связывающую её и их, родителей, с чем-то нестрашным, уютным, с тем, что было РАНЬШЕ. Эта тревога об одежде символизировала для неё сейчас будни, обиходно-сладостную повседневность, к которой так и рвалась сейчас вся душа её...

К ним подошёл тот плечистый мужчина. "С вами всё в порядке?.." Винсен поглядел на него так же несосредоточенно... "Да... наверное... не знаю..." И не сообразил поблагодарить за то, что тот не пустил Жюстин к смертельно опасной машине... Потом перевёл взгляд на спасённую девочку в объятиях Луизы: бледное, несмотря на подтёки слёз, худенькое личико, разлетающиеся длинные чёрные волосы, не удерживаемые уже косичкой, заплетённой, видно, не особенно искусно или в спешке; черты тонкие, но не поймёшь, красивые ли, потому что они искажены криком и той болью, которая откуда-то из недр тела, вторгнувшись туда, жжёт и жалит. Простенькое, на вырост, наверное, купленное, до колен доходящее платьице блёкло-синего цвета... Жюстин привстала на коленках, слегка дотронулась до малышки. "Ей очень больно, мама... И вам тоже больно?.. Я... давайте я позвоню..." Она не сказала, куда позвонит, и она прекрасно понимала, конечно, что скорая помощь сама вот-вот приедет, но ей надо было говорить что-то заботливое; Андре и Луиза скорее ощутили, чем подумали, что она этим как бы защищается от собственного ужаса. "Не надо, доченька, - ответил он, - они же сейчас... вот слышишь, сирены..." Да, действительно, сирены уже гудели вовсю; а их четверых между тем обступила толпа людей... "Вот, вот они вытащили ребёнка, - послышались восхищённые голоса, - этот господин с женой... они поранились, кажется..." И ещё что-то говорилось на разные лады, но они не вслушивались, всё ещё отделённые от окружавшего их множества людей пеленою только что пережитого ими... Из толпы не без труда вытиснулся довольно пожилой полицейский, за ним - ещё один, помоложе; старший велел любопытствующим расступиться и дать дорогу медперсоналу. Ещё двое в форме пытались, кажется, опрашивать свидетелей.

– Вы сильно ранены?
– спросил начальник группы Винсена.

– Нет... не знаю... царапины только... ребёнка надо в больницу, - ответил Андре, чувствуя, что приходит в себя... неужели это потому, что полиция приехала и автоматически включился снова режим "мобилизованности", о которой тогда говорил комиссар Жозеф Менар?..
– У неё внутренние органы, кажется, повреждены...

– Скорая помощь будет разбираться, - скорее наставительно, чем строго, сказал полицейский.
– Вы не запомнили, что за машина врезалась в них?

– С кузовом... не маленькая... но он же смылся мгновенно, мы не успели разглядеть... да и кто бы успел...

Его попросили дать удостоверение личности; он протянул водительские права. "Жена свои оставила в машине... Это наша дочка... Ехали в театр..." Отвечать было приятно, ему тоже хотелось пусть капельку, но коснуться обычного, планируемого, того, что связывает с той самой жизнью, в которой нет опасностей, нет взрывов, а есть покой... с той жизнью, вернуться к которой - удастся ли когда-нибудь?.. Но всё, кажется, больше полиции спрашивать их было не о чем. Появились санитары и медбрат с массивным чемоданчиком; малышку хотели уложить на опущенные носилки для первичного осмотра, но она, всё ещё крича "Мама!.. Больно!..", буквально вжималась в Луизу, и оторвать её можно было бы только силой. "Мадам, положите её тогда, чтобы она держала вашу руку" - сказал медбрат... Пока девочку осматривали, санитарка промыла и забинтовала свободную кисть Луизы. "Теперь перехватите, дайте ей забинтованную, я перевяжу вторую..." Бинты наложили плотно, частично охватив и разорванные рукава кофточки. Потом обработали порезы на голове Андре, перевязали и ему руки. "Рукава рубашки закатайте ..." Он закатал, ему было совсем не холодно... Глянул - рубашка спереди всё-таки не заляпана; а мобильный телефон - только сейчас вспомнилось о нём, - к счастью, в застёгнутом кармане, никуда не выпал... Потом им обоим сделали профилактические уколы. Винсену нравилось, что эти люди - медбрат и санитары, - делают свою работу без эмоционального надрыва и как бы "защищают" сейчас его и Луизу от внимания окружающих: до жути не хотелось ничьей восторженности... скорее, скорее отойти бы, отъехать бы отсюда...

Жюстин наконец-то плакала, по-настоящему, "по-обычному", - выплакивала немыслимый ужас этих минут, когда её любящих и любимых родителей чуть не пожрал на её глазах чудовищный чёрно-рыжий всполох... Она совсем по-детски держалась за них обоих - за папину выбившуюся из-под ремня тёмно-синюю рубашку, за мамину малиновую вельветовую кофточку, которую, уж конечно, выбросить придётся - безнадёжно порваны рукава... Но она чувствовала - именно чувствовала скорее, нежели осознавала, - что плачет она сейчас не только от пережитого ужаса, - нет, она плачет ещё и по детству, которого больше не будет... Господи, неужели позапрошлой ночью, проснувшись, - когда вместе с тревожными раздумьями в воображении представали любимые мультики, - я прощалась со страною детства? Но мне страшно проститься с нею, я хочу, я отчаянно хочу ещё побыть маленькой!..

– Плохо, - сказал медбрат. Он вколол малышке что-то обезболивающее - кажется, ещё и с побочным снотворным эффектом, поскольку плач её стал тише и большие чёрные глаза с малозаострёнными, почти округлыми уголками подёрнулись пеленой некоторого, пусть относительного, успокоения.
– Плохо. У неё, видимо, что-то с почками: именно там особенно болит, и... наружных признаков вроде бы нет, но был удар, было сотрясение. Сейчас она, я надеюсь, заснёт... вы можете ехать...

Но Луиза, не отрываясь от всё ещё плакавшего ребёнка, воскликнула: "Что вы... куда мы поедем от неё?.." И Андре с Жюстин точно так же знали, что никуда они не уедут, пока эти ручки будут держаться за перевязанные, нежные и израненные кисти спасительницы, пока головка с чёрной растрепавшейся косичкой будет вжиматься в женщину, чьи объятия давали оставшийся единственно возможным в эти мгновения отклик на всё ещё звучавшее из этих не осознавших непоправимое уст слово "Мама!.."

– 14 -

"Вы здесь с машиной?
– спросил медбрат.
– Она здесь недалеко?... Вы в состоянии сейчас вести?... Тогда так... мадам поедет в карете скорой помощи, а вы приезжайте с девочкой, с дочкой, вас пустят на больничную стоянку, я сообщу..." Он объяснил, как доехать до больницы - езды минут десять отсюда, - и где находится детское реанимационное отделение. Из толпы вытиснулся человек с "айфоном" в руке, выдернул из кармана карточку - удостоверение корреспондента, подумал Винсен... "Я вас очень прошу, - поспешно сказал он медбрату, - не сообщайте наших имён!.. Очень серьёзно прошу... и вас тоже..." - добавил оглянувшемуся начальнику полицейской группы. "Ладно, не беспокойтесь" - ответил тот, понимающе кивнув...

Луиза обняла их обоих. "Родные мои, - повторила она ещё раз...
– Андре, ради Бога, езжай медленно, осторожно... там со стоянкой рядом, кажется, кондитерская, возьмите...
– она осеклась, внезапно притянула его к себе, зашептала на ушко - быстро, с некоей судорожной безоглядностью, - слушай, это Бог нас бросил туда, понимаешь...
– и отвела уста, и - к Жюстин, - доченька, набери там корзиночек, колечек, и мне привезите... кофе попей, Андре..." Он стоял, потрясённый, взбудораженный этими несколькими, ему одному сказанными словами... Держа за руку Жюстин, смотрел... вот Луиза, полуобнимая всё ещё всхлипывающую, но, кажется, засыпающую малышку, входит в машину с красным крестом... Вот съезжаются половинки двери... "Папа, я боюсь, - промолвила вдруг дочка, уткнулась лицом в его закатанный рукав.
– Папа, что с этой крошкой будет... и с нами... папа, мне очень страшно..." И что же было ответить на это? "Пойдём, маленькая моя, - сказал он, погладив её по виску, - давай и в самом деле накупим пирожных... и поедем..." Она чуть повисла - как, бывало, в дошкольные годы, - на его руке, сейчас окутанной бинтами... Маленькая моя!.. Вот именно это ей и нужно было, как же это верно вымолвилось... Да, корзиночки с малиной... или с черникой... и американские пончики с поливкой - "донатс"... мы все их так любим... нам завернут их в бумажный пакетик, ты прижмёшь этот пакетик к себе, как будто мягкую игрушку, - этот образ безмятежной жизни... Доченька, мы окончательно отняли у тебя остаток детства, ты чуть не потеряла нас, всё это было на твоих глазах... Но у нас не было выбора, мы не могли иначе... да, Луиза права, это не мы бросились туда, это Бог нас бросил... а ты билась в руках этого могучего парня с бородой - счастья ему, здоровья, он не пустил тебя...