Чтение онлайн

Спору нет: одно дело – не мешать знаменитому мужу вести свободный образ жизни, и совсем другое – организовать домашний быт так, чтобы творческая жизнь великого артиста была полностью освобождена от всего второстепенного. Для этого нужны не только «нравственная сила» и «суровое благородство», но и недюжинный организаторский талант, не говоря уж о физических силах и целеустремленной энергии. Пока Зинаида Николаевна была здорова, а театральное дело Мейерхольда шло успешно, ей это вполне удавалось. И все-таки, думаю, Всеволод Эмильевич ушел из первой семьи не потому, что рядом с молодой женой чувствовал себя моложе и «авантажнее». И не потому, что новая супруга оказалась способной создать необходимый (для продления творческой молодости) комфорт. И тут уж не эпидемия судорожных бракообменов, замеченная Тэффи, приходит на ум, а последняя любовь Федора Ивановича Тютчева, горький его роман с Еленой Денисьевой: «О, как на склоне наших лет Нежней мы любим и суеверней…» Кстати, Анна Ахматова, поняв это раньше других, сказала об этом вслух. В воспоминаниях Эммы Герштейн зафиксирован такой эпизод: «Помню, как ухватились в театральных кругах за версию, объясняющую арест Мейерхольда. Его якобы поймали на аэродроме при посадке на самолет, летевший за границу. “Я верю”, – с апломбом прибавляли главным образом женщины, не замечая нелепости, на которую мне сразу указала Анна Андреевна: “Что ж, они думают, он собирался бежать без Райх?”» Словом, это была действительно «роковая» любовь, а не очередная влюбленность в молодость, красоту и свежесть. Какая свежесть? Волчанка, два тифа… Молоденькая Галина Бениславская, впервые увидевшая Зинаиду Николаевну в 1921-м, в пору ее бракоразводного процесса с Есениным, была настолько удивлена «некрасивостью» законной супруги поэта, что про себя окрестила «жабой». А если это и впрямь была любовь, то как ответить на неотвязный вопрос: зачем знаменитый режиссер приложил столько сил и стараний, чтобы «вывести» страстно любимую жену на сцену своего театра? Неужели не видел, не понимал, с его-то опытом театральной работы, что настоящего актерского таланта у Зинаиды Николаевны нет? И что при таких данных дебют почти в тридцать лет – вещь опасная, в том числе и для психического здоровья дебютантки? Неужели же был столь тщеславен, что вздумал показывать граду и миру не новую актрису, а всего лишь жену? Чтобы все-все увидели, какая она интересная и обаятельная женщина? Смотрите, завидуйте! И смотрели, и завидовали, и сплетничали… Зачем? Ведь умная и трезвая Райх никогда не говорила и не думала о себе: я – Актриса! Она была Женщиной, которой «личила» сцена, подавая ее в польщенном, как говорили в пушкинские времена, виде. И когда театр Мейерхольда закрыли, Зинаида Николаевна выкупила все свои сценические туалеты, все те шикарные, безумно дорогие платья, в которых появлялась и в «Даме с камелиями», и в «Ревизоре». А где еще, как не на сцене, можно все это надеть? «Вкус и творческий глаз З. Н., – вспоминает Татьяна Сергеевна, – проявлялись главным образом в умении одеваться, превращая себя иной раз с головы до ног в некий шедевр» [50] .

Что до меня лично, то я убеждена, что, выводя Зинаиду «на дебют роковой», Всеволод Эмильевич преследовал совсем иную цель, к его театральным планам прямого отношения не имеющую. И дело тут, на мой взгляд, в том, что вскоре после их знакомства, совершенно случайного, на каком-то всероссийском совещании, где Райх в качестве заведующей отделом культуры при Орловском отделении Наркомпроса говорила что-то занятное, она, подцепив тиф, угодила в больницу, и когда Мейерхольд с большим трудом ее разыскал, находилась в состоянии буйного помешательства по причине отравления сыпнотифозным ядом. Врачи его успокоили, дескать, скоро пройдет, но предупредили: след остается на всю жизнь, и, чтобы избежать новых вспышек безумия, больной нужно подыскать какую-нибудь работу, не слишком обременительную, но интересную. Всеволод Эмильевич вполне мог взять Зиночку в свой театр администратором, тут ее таланты неоспоримы, но Мейерхольд не зря выбрал себе псевдоним «доктор Дапертутто». Он любил и умел лечить – и тела, и души. Вот и решил: сцена поможет если не вылечить, то хотя бы подлечить рану, нанесенную Зинаиде Николаевне Есениным. И не тем, что бросил или разлюбил, а тем, как и когда бросил. Когда она, без денег, без жилья, с грудным его сыном не просто бедствовала – пропадала. Когда на нее, еще не оправившуюся после родов, обрушился целый каскад болезней. Именно в те месяцы этот мерзавец подает на развод?!

Идея развода и в самом деле принадлежала Есенину. Но на разводе настаивала и Зинаида Николаевна. За кого она так стремительно, очертя голову, выскочила замуж? За человека, который только что привез из Константинова написанные там стихи:

Говорят, что я скоро стану знаменитый русский поэт? В редакции «Дела народа» об этом все только и говорили. А что вышло? Ни славы, ни денег. Какие люди окружали его в Петербурге! Блок, Клюев, Иванов-Разумник, Иероним Ясинский… С именем, с положением. А здесь, в Москве? Провинциальный хлюст Анатолий Мариенгоф, никому не ведомый Кусиков, топорный Петька Орешин, милый, но спивающийся Клычков. Мелочь, мусор окололитературный. В Питере жили как люди – две комнаты, все удобства. А здесь и угла нет. Нет угла, нет и прописки. Бродяга беспачпортный, а не знаменитый русский поэт. Ночует где ночь застанет. Печататься негде, Разумник в опале, «Знамя труда», московский аналог «Дела народа», закрыли. На эсеров гонения… Заметим кстати: выйдя замуж за Мейерхольда, Зинаида Николаевна объявила через газету, что вышла из партии эсеров еще весной 1917 года, то есть до левоэсеровского мятежа, после которого и начались репрессии. Есенин же, как уже говорилось, ни от Разумника Васильевича, ни от того, что работал с эсерами, не отрекся даже в 1923 году, по возвращении из-за границы, хотя и появился в Москве в разгар очередного на них гонения.

Не думаю, чтобы это заявление Райх писала по собственному почину, скорее по настойчивому совету Мейерхольда. В те годы она наверняка не представляла вполне, чем может грозить принадлежность к опальной партии. Политика до 1937-го оставалась за пределами ее интересов. Недаром Есенин в стихах, обращенных к бывшей жене («Письмо к женщине», 1924), пишет:

Анна Романовна и знает, и понимает. С ней и слова не нужны, а эта – нет! Этой слова подавай и под каждым распишись: с подлинным верно. И сама – говорит, говорит, говорит!

Про то, что шальная есенинская жизнь – не по ней, Райх говорила всегда, но прежде, в Питере, когда их обоих укачивала «чувственная вьюга», отнюдь не в ультимативном наклонении. В ультимативном порядке вопрос о разводе (по инициативе Райх) впервые зашел лишь после крупной ссоры в январе 1920-го, когда Есенин отказывался признавать своим ребенка, которого она носила. Зинаида Николаевна сначала спокойно, а потом уже рыдая, напомнила обстоятельства, при которых «подзалетела»: я же тебе говорила, не надо, у меня дни опасные, а ты не слушал. Есенин нехотя, через губу, вроде бы и соглашался: да, было, по срокам так и выходит. Но стоял на своем. Если оставила, значит, не от меня. Мне второй ребенок не по теперешней жизни, я и на девчонку заработать не могу. Зинаида, перестав рыдать, кулаками размазала по щекам слезы и отчеканила:

– Все. Хватит. Сыта по горло. Ребенка, если живым рожу, на тебя запишу. Чтобы знал, как природного отца звали. А отчима детям, тебе не нужным, уж как-нибудь, с Божьей помощью, отыщу. И обязательно хорошего.

И проще, и быстрее было подать на развод самой, но сделать это Зинаида не могла, так как проживала в Москве без прописки, на правах беженки из захваченного деникинцами Орла. Развели З. Н. Райх и С. А. Есенина в Орле, заочно, по блату, то есть только тогда, когда за дело взялась Зинаида Николаевна, чудом выкарабкавшаяся из могильной ямы и чуть было не угодившая в желтый дом.

Анатолий Борисович Мариенгоф (не в громко-скандальном «Романе без вранья» (1926), а в воспоминаниях, созданных уже на склоне лет и на скорую публикацию не рассчитанных) писал: «Больше всего он (С. А. Есенин. – А. М. ) ненавидел Зинаиду Райх. Вот ее, эту женщину, с лицом круглым и белым, как тарелка, эту женщину, которую он ненавидел больше всех в жизни, ее – единственную – он и любил». И далее, там же: «Мне кажется, что и у нее другой любви не было. Помани ее Есенин пальцем, она бы от Мейерхольда убежала без зонтика в дождь и град».

Убежала? В дождь и град? И без зонтика? От Мейерхольда? Из восьмикомнатной квартиры? От шика парижских платьев и пудры Коти? В нищенский быт без ночных балов в театрах и банкетов в наркоматах? Ни за что. На свиданку, может, и сбегала бы, но чтобы насовсем? И, думаю, Есенин это понимал. Уже тогда понимал, когда провожал сильно беременную жену к родителям в Орел, на роды. Еще ничего такого не видел, а знал, что жизнь, на которую он обречен, жизнь, запроданная за песню, противна ее нутру. Именно противна, а не просто чужда или непонятна. Потому и написал в автобиографии, что расстался с З. Н. Райх в 1918-м, хотя, разумеется, прекрасно помнил и дату разрыва, и время развода: «Любимая, Меня вы не любили…» Ну, а сам Есенин? Если он и любил свою первую законную жену, как предполагал Мариенгоф, то очень недолго, и не тогда, когда ненароком обвенчался, а когда увидел ее на сцене в роли Аксюши. В этой роли простушки и умницы, в розовом, деревенского оттенка платье, она была почти похожа на веселую и ловкую в житейских заботах спутницу, с какой когда-то давным-давно, в другой жизни, плыл на рыбацком суденышке по Беловодью. Похожа, но лучше, милее…

Сценическая карьера артистки Райх оказалась короткой – всего тринадцать лет, с 1924-го по 1937-й, и не только потому, что у Мейерхольда отняли созданный им Театр Революции, а потому, что год Большого террора, начавшийся для Зинаиды Николаевны известием об аресте сына Есенина и Анны Изрядновой Юрия, отбросил ее в безумие. Мейерхольд вызывал, одного за другим, лучших, думающих психотерапевтов. Они разводили руками: психический сдвиг налицо, но болезнь не поддается диагнозированию.

Допускал ли Мейерхольд (для себя) возможность ареста? Естественно, допускал, но все-таки, видимо, надеялся, что его минует чаша сия. И не потому, что по данным Лаврентия Берии он невиновнее, скажем, Пильняка или Мандельштама… Анализируя ход событий, Мастер догадывался: некоторые деятели отечественной культуры, те, у кого уж слишком солидный счет в национальном банке идей, будут пощажены. Так почему же ему, Мейерхольду, с его мировой известностью, не войти в этот список? Наравне с Шолоховым, Шостаковичем, Прокофьевым, Хачатуряном, Эйзенштейном, Сарьяном, Иваном Козловским, Галиной Улановой, Алексеем Толстым, Анной Ахматовой и Борисом Пастернаком? Судьба остальных, рангом ниже – гадательна. Известно, что когда решался исход дела арестованного по доносу Мандельштама, Сталин сам позвонил Пастернаку и спросил, мастер ли Мандельштам. Пастернак понес глубокомысленную галиматью. Отец народов, ожидавший подтверждения: да, Мастер, и наипервейший, бросил трубку. Охранные грамоты получали только Мастера алмазной пробы. Впрочем, Мейерхольд не столько надеялся, сколько заставлял себя надеяться на то, что окажется в числе неприкасаемых. Только верой в существование такого тайного списка и охранную его силу можно было успокаивать патологическое перевозбуждение Зинаиды Николаевны. Впрочем, кроме веры, кое-какие основания для пусть и призрачной, но надежды у него все-таки имелись. Во всяком случае, Мастера Мейера взяли спустя пять лет после первого ареста Мандельштама, 30 июля 1939 года, фактически последним из недобравших алмазной кондиции коллег.

Стремясь довести до окончательной развязки повествование о женитьбе Есенина на Зинаиде Райх, мы снова, в который раз, нарушили хронологический порядок. Попробуем же восстановить его. В марте 1918 года Зинаида Николаевна вместе с правительством уезжает в Москву. Есенин остается в Петрограде. Он на распутье. Никто из питерских его литературных знакомых в новую столицу перебираться не намерен. Но они все проживают в своих, обжитых, а не съемных квартирах, а в ненадежные времена это единственно надежная опора. Чтобы не упасть. Конечно, в брошенной на произвол судьбы экс-столице множество пустующих барских апартаментов; в Москве, говорят, с этим туго. Зато рукой подать до Константинова. А там и на малые деньги с голоду не помрешь. И опять же: хотя в житейском плане в Петербурге он так и не прижился, зато здесь, в отличие от Москвы, Есенин Сергей – желанный автор практически всех влиятельных газет и журналов.

Не зная, на что решиться, Сергей Александрович съездил на пару деньков в новую старую столицу – на разведку. Выяснил: Зина квартирует в служебном общежитии, да и недолго ей служить – вот-вот родит, а Москва, правильный слух был, трещит по швам: не только комнату – угол не снять. Сначала нахлынули беженцы из разоренных войной и революцией провинций, а теперь вот и чиновничья орда. Вся надежда на Иванова-Разумника. Намекает на перемены: дескать, в Москву будет переведена старейшая, главная эсеровская ежедневная газета «Знамя труда», решение есть, но найдется ли помещение? Помещение нашлось, и Есенин, в одном вагоне с работниками «Знамени труда», в конце апреля отбыл из Питера.